Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность - файл n1.doc

Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность
скачать (112.7 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc444kb.01.01.2002 02:01скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Государственный Комитет Российской Федерации

по высшему образованию
Международный фонд "Культурная инициатива"
Академия гуманитарных исследований


И.В.Мостовая


РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО:
СОЦИАЛЬНАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ
И МОБИЛЬНОСТЬ

Ростов-на-Дону

1995

СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ ...................................................................................................... 3

1. НОВАЯ СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ ................................. 9

1.1. Ура! Мы не дойдем? Как жаль... ................................................................ 11

1.2. Волнуемся и спорим, а процесс пошел ....................................................... 15

1.3. Как выяснить, куда идет процесс .............................................................. 19

2. СОЦИАЛЬНОЕ РАССЛОЕНИЕ И ИЗМЕНЕНИЕ

СТРУКТУРЫ ОБЩЕСТВА .......................................................................... 24

2.1. Апология неравенства. Стабильность социальной организации ............... 26

2.2. Источник социальной конкуренции и динамики ......................................... 31

2.3. Перемена социального положения. Хотим или должны? .......................... 35

2.4. Почему меняется социальная диспозиция: критерии расслоения ................ 39

2.5. Как увидеть социальный профиль общества ............................................. 43

3. СТРАТИФИКАЦИЯ КАК СПОСОБ ОРГАНИЗАЦИИ

СОЦИАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА ......................................................... 49

3.1. "Кипящая вселенная" социальных групп ................................................... 50

3.2. Происхождение. Талант. Профессионализм .............................................. 55

3.3. Собственность. Власть. Имя ..................................................................... 59

3.4. "Свои" и "чужие" на празднике жизни ....................................................... 66

3.5. Как заманчивы эти элиты! ......................................................................... 72

4. СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ - ИСТОЧНИК

ДИНАМИКИ ОБЩЕСТВА ......................................................................... 78

4.1. Социальная лестница времени .................................................................. 79

4.2. Атака и оборона: почему не все - короли ................................................. 84

4.3. Самая популярная социальная игра - "монополия"? .................................. 89

4.4. Жизненные стратегии и социальное продвижение ................................... 94

4.5. Пульсация социальных перемещений ...................................................... 101

5. СОЦИАЛЬНАЯ СИМВОЛИКА РАССЛОЕНИЯ ...................................... 106

5.1. Встречают по одежке... и редко ошибаются ........................................... 107

5.2. Досуг и социальное самопричисление ..................................................... 112

5.3. Сила названия: "президенты" и "мастера чистоты" ................................. 116

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ............................................................................................... 122

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА ........................................................... 125

- И всегда-то вы, Опросчики, спрашиваете о классе и статусе. Неужели не надоело? Ну, ладно... Так как все равны, есть только один класс. Средний. Вопрос только, к какой части среднего класса относится индивидуум - высшей, низшей или средней.

- А как это определяется ?

- По манерам: как человек ест, одевается, ведет себя на людях. Высший средний класс, например, всегда можно безошибочно определить по одежде.

Р.Шекли "Цивилизация статуса"
ВВЕДЕНИЕ
В конце 1992 года, зимой, интеллигентная женщина (доктор философии, профессор) шла по московской улице. Летел колкий снег, было холодно и она открыла застекленную дверь какого-то небольшого магазина, надеясь немного отогреться. "Первые шаги я сделала не поднимая головы, стряхивая снег, который всю дорогу летел мне в лицо,- рассказывала она позже о своем приключении.- Потом я подняла глаза и замерла. Я увидела интерьер, прилавок, лица продавцов - и рассмеялась. Они улыбнулись в ответ. Все понимающе прочувствовали тот явный диссонанс, который я внесла, войдя не в "свой" магазин..."

Пережив эйфорию надежд перестройки, открыв пестрый и многоязычный мир "заграницы", обзывая себя аутсайдерами и дураками, дерясь и наблюдая драки за власть, передразнивая и перенимая чужой опыт, мы перешли из позиции "так жить нельзя" в проблемное состояние "мы будем жить - как?" Пока идут споры, наш социальный мир меняется, иногда весьма очевидно. Мимо людей в трллейбусе проезжают люди в мерседесах, массовый зритель у экранов ТВ поглощает рекламу элитных экзотических форм отдыха, приобретение жилья стало доступно только миллионерам, а вот собаку содержать сможет уже не каждый. Общество расслоилось: резко, явственно, вызывающе-демонстративно. Сфокусированная социальная энергия, деловая подвижность и авантюризм объективно теперь в большей цене, чем знания, опыт, способности людей, функционально "застрявших" в старых структурах часто именно из-за своего профессионализма. Уже много выигравших и пострадавших. Они научились узнавать друг друга и действовать заодно. Формируется новая общественная структура, в которой каждому из нас - осознанно или интуитивно - как-то прийдется вписаться.

Модернизации в нашей стране протекают как революции "сверху", а сами государственные реформы разъедаются общим саботажем, скепсисом и недоумением "бывалого" народа, мечтающего о богатстве лежа на печи. И все же Россия сказочно преображается в новое, незнакомое социальное пространство, в лабиринтах которого нужно учиться перемещаться и находить желаемое.

В свете вышесказанного общая актуальность жизни в наше время, в нашей стране приманивает любопытных ученых, вооруженных "социоскопами" и "психологическими линейками", а также миссионерскими идеями разработки "практических рекомендаций". Жажда разобраться в происходящем, используя научные методы анализа и проверенные теоретические подходы к объяснению общественных процессов во многом сопряжена с профессиональной смелостью. Репрезентативная исследовательская культура отечественного обществознания формировалась в период господства монохромного теоретического видения, которое сужает и даже искажает исследовательскую перспективу.

Многие сетуют на то, что поколения социально озадаченных, рефлексивных россиян были отделены от богатства теоретико-методологических источников современного социального познания. Но объективно так вышло, что высокоразвитая, "продвинутая" социологическая и социофилософская культура "Запада" - это лишь обширный контекст, из которого только мы сами можем вычленить "Geschtalt" концептов и методов исследования, применимых к нашей самобытной, загадочной, социально "непредсказуемой" России. Не было бы счастья, да несчастье помогло: по канонам постмодернистской познавательной парадигмы невозможно понять какую-либо культуру, не будучи вписанным в нее, нельзя сформулировать о ней представления, исходя из инокультурных оценочных шкал. Иными словами, российские исследователи социальных процессов генетически "внутри" изучаемого общества и сегодня перед ними открытая кладезь мудрости социального познания, накопленная человечеством.

К сожалению, волнующая тайна организации современного российского общества еще больше вуалируется тем, что само понятие "общество" в современных социальных теориях становится амбивалентным. Во-первых, происходит размывание представлений об обществе как "целостном социокультурном организме" в силу действия как экзогенных, так и эндогенных факторов. Теория И.Валерштайна обобщает тенденции глобализации мира, причем последняя трактуется как процесс такой интегративной глубины, что локальные представления об обществе становятся теоретическим нонсенсом. В этом смысле говорить о "российском обществе" не приходится, так как оно предстает лишь частным сегментом реального метасообщества, имя которому - весь человеческий мир. Регионалисты в своих исследованиях, напротив, уделяют основное внимание тенденциям этнокультурной дифференциации, геополитической суверенизации, процессам актуализации социально-идентификационных оснований, приводящих к дроблению, конфликтам и нестабильности внутри ранее целостных социальных образований. "Общество" в их теориях обретает более узкие и конкретные очертания. Аналогичное изменение объяснительной ориентации наблюдается, в частности, и в современных представлениях об организации американского общества (переход от концепции "плавильного котла" к концепции "салата").

И один, и второй подходы имеют весомые фактические аргументы. Действительно, рыночная природа экономики большинства стран обусловливает их тяготение к образованию максимально емкого общего экономического пространства. Несмотря на сильное социокультурное и политическое сопротивление, интеграция стала реальностью: мировые рынки товаров, мировое разделение труда (как мы боялись стать "сырьевым придатком"!), мировые финансовые системы, Европейский союз... В то же время противоположный подход подтверждают распад СССР, Квебекское противостояние, борьба за суверенизацию Ирландии, кровавый раздел Югославии, Чеченский конфликт и т.д. И все это не только иллюстрации, но и обоснования возможного подхода к изучению социальных структур, тесно связанных с проблемами социальной идентификации. Кто я: гражданин мира, европеец, славянин, русский, казак? От степени конкретизации зависит, что мы для себя считаем "обществом", а ведь каждый ведет себя и действует в соответствии со своими установками.

Люди вместе формируют свои социальные миры, порождая общности из самых разных объединительных оснований. И это также придает многозначность трактовкам общества. Известный современный социолог Э.Гидденс таким образом формулирует проблему: до сих пор имели приоритет два подхода к обществу - "духовно-культурный" и "материалистический", а это ложная методологическая дихотомия, так как есть по крайней мере еще два фактора, определяющих социальное развитие наряду с экономикой и культурой - это управленческая (бюрократическая) система и милитаристическая система. Таким образом, если сначала мы отметили зыбкость координатных параметров понятия "общество", то теперь сталкиваемся еще и с неясностью критериальных.

Непроясненная тайна понятия общества резко снижает возможность абстрагирования, так как каждый раз мы рискуем отвлечься от потенциально существенного и это добавляет методологических трудностей социальному исследованию. Да и общее состояние социологии сегодня таково, что по признанию многих "профи" правильнее лишь регистрировать социальные факты, не создавая объяснительных концепций и не разрабатывая прогнозов.

Однако и "просто" регистрировать - непростая задача. Изучать социальные структуры и общественное расслоение можно только посредством исследования социальных общностей и их диспозиций. Но зафиксировать последние возможно только когда люди, образующие группы, начинают осознавать свою общность, отождествляться с ней, проявлять себя в групповом поведении и взаимодействии. А исследования последних лет, проводившиеся в разных странах мира, показывают размывание критериев социального самопричисления. Мониторинги выявляют, что начиная с самых "сильных" и заканчивая наиболее расплывчатыми критериями групповой идентичности можно обнаружить снижение в несколько раз числа людей, причисляющих себя к данным группам. Причем они часто не задумываются не только о своей религиозной или гражданской принадлежности, но и об этнонациональной, социальной (опредляя себя в координатах поколение - поселение - положение), профессиональной и даже семейной. Возрастающая толерантность к нестандартной сексуальной ориентации покровительствует сглаживанию наиболее фундаментальной основы самопричисления - по признаку пола. Этот процесс, который, возможно, носит колебательный характер (и мир движется к нижнему экстремуму), может обоснованно трактоваться как тенденция к социальной атомизации, так как самопричисление (по Э.Гидденсу) - единственный способ включения человека в социальные связи и отношения.

Социальная депривация в современном обществе осталась бы для нашего исследования фоновой проблемой, если бы не резонансные внутренние процессы, определяющие социальный облик России сегодня. Вместе с разрушением раздражавших ритуалов и идолов, изменением общественной символики и идеологической доктрины, поворотом к рыночной ориентации и переходом от вялотекущих форм к агрессивной социальной конкуренции, мы вступили в мир незнакомой пространственной конфигурации, где действуют новые критерии социального успеха, где тревога и социальная напряженность - норма "пребывания". Стереотипное поведение сегодня разрушительно, и с разной скоростью мы прощаемся со своими патерналистскими ожиданиями государственной защиты и социальных гарантий, со своей ностальгией по прочному жизненному устройству без особых тревог о завтрашнем дне, со своими концепциями личной стратегии, со старыми целями и прежними возможностями. Любовно выстроенная социальная плотина прорвана (взорвана?!) и в мутной воде, пробивающей новое русло, теснятся страхи, фрустрации и ажиотаж.

Когнитивистский подход к социальной идентификации, отмечающий, что люди концептуализируют свою общественную принадлежность (мы - "любители пива"; мы - "демократы"), - возможно, наиболее адекватен с точки зрения его констатирующей теоретической природы. Бихевиористские объяснения тоже "работают": групповая идентичность действительно как бы возникает ситуативно, в зависимости от долговременных и краткосрочных, индивидуализированных или интегративных целей - но разобраться в их российской мешанине так же трудно, как изучать социальные структуры методом ситуативно-факторного анализа. Психоаналитические трактовки особенностей социального поведения россиян исходят из того, что смутность критериев социального самопричисления приводит к снижению групповой и потенциальному усилению индивидуальной агрессивности. Проведенные исследования показывают, что в нашем обществе уровень "терпимости" не отличается от американского, а вот ориентация агрессии весьма своеобразна, и ее дисперсный характер позволяет успешно манипулировать социальной энергией людей, при умелом воздействии направляя на любого врага.

Таким образом, преобразование социальной структуры в стране сопровождается разрушением одних и возникновением других оснований группового самопричисления. Этот процесс не поддается исследованию в рамках какой-то одной методологической парадигмы, и, очевидно, требует глубокого самостоятельного изучения, в том числе в рамках настоящей книги. Взрывное изменение ориентаций сложившейся общественной культуры и переход от модели социальной безопасности к модели социальной конкуренции не могут закрепиться без смены механизмов выживания. И действительно, процесс социогенетических "мутаций" начался. В постперестроечной России медленно, но неуклонно возрастает доля интерналистов - людей, полагающихся на собственные силы и имеющих активную формулу социального успеха. Причем эта тенденция просматривается также в возрастном разрезе населения.

Все эти факторы нельзя не учитывать при рассмотрении вопросов переструктурирования общества и формирования новой сети каналов социальных перемещений людей. Они определяют поле актуального контекста и существа проблемы, заявленной в теме исследования. Но основное, что обусловило исследовательский ракурс помимо необъяснимого авторского интереса и ограничений, связанных с "белыми пятнами" познания, пока затронуто лишь полунамеком: это методологические и технологические возможности изучения проблемы, источники информации, способы их обработки и интерпретации, их адекватность и аутентичность целям исследования и природе изучаемого объекта.

Социальные потоки текут "очевидно" для каждого, кто живет включенной социальной жизнью. И регистрировать общественное расслоение как факт в этом смысле нетрудно. Сложнее найти общее в разнообразных социальных явлениях, определить силы, под влиянием которых структурируется социальное пространство, разобраться в способах поддержания витальности человеческих сообществ и их организаций. Большинство социологов, занимающихся проблемами стратификации, считают доминантным фактором социального расслоения в современных обществах экономический (имущественный). Во-первых, мы живем в эпоху, когда общественная жизнедеятельность продолжает в основном базироваться на материальном производстве, следовательно, это часто главный источник влияния на большие социальные массивы. Во-вторых, экономическое положение, не будучи определяющим в структурах, возникших на других стратификационных основаниях (административных, политических, профессиональных и др.), все же оказывает заметное модифицирующее влияние на встраивание соответствующих субъектов в эти структуры. В-третьих, так или иначе в большинстве случаев социальное структурирование по любому основанию находит свое выражение в системе экономических вознаграждений, принятых в данной структуре. И все вышесказанное еще более верно по отношению к реформирующейся России, взявшей курс на рыночный путь общественного развития.

Пережив шок реабилитации частной собственности, россияне постепенно актуализировали связанные с ней социальные противоречия. Богатство стало ведущим, всеми признанным критерием социального успеха - к нему явно или тайно, законно и криминально, прямо и "неисповедимыми путями" стремятся все, озабоченные собственным общественным положением, степенью социальной защищенности и возможностями продвижения в человеческой иерархии. Однако явное имущественное расслоение трудно регистрировать научными репрезентативными методами. Легальный доступ к информации может вообще отсутствовать (анализ криминального обогащения), быть сильно ограниченным ("коммерческая тайна") или труднодоступным (бюрократические препоны). Даже если вы находите путь к документированным источникам, то извлекаемые данные имеют ограниченный, фрагментарный, неполный и априорно-оценочный характер. И статистические таблицы, и опросники составляются так, что степень соответствия полученных результатов реальности всегда остается под сомнением.

Функциональное изучение социальной стратификации - возможно, более продуктивный путь, особенно в период переструктурирования. Он обходит сложности оценки экономического положения различных социальных групп, но чреват другими трудностями. Являясь проекцией "системного подхода", функциональный анализ должен быть совмещен с анализом общества как целостности; и для распадающейся системы это подъемная задача, а вот для возникающей и становящейся - в большей мере аналоговая, чреватая передергиванием и субъективистскими авантюрами. Тем не менее, новые социальные общности, возможно, легче будет описать ответами на вопросы "зачем?" и "для чего?", нежели "почему?"

Полные изящества и социального сарказма конфликтологические подходы к изучению социальной структуры, безусловно, применимы к анализу преобразуемой общественной иерархии современной России. Вертикаль власти, социального регулирования и контроля - одна из наиболее выраженных в любом обществе. А так как административная, политическая и идеологическая власти обычно стремятся к формализованному социальному закреплению (оглашению, договорности, правовому оформлению), то фиксировать процесс структурирования по этому основанию вполне возможно даже в ситуации общественной неразберихи. Субъекты легитимизации, коалиции, конкуренции и конфронтации, процессы согласия и конфликта образуют координатную сетку анализа социального структурирования, но оставляют в стороне довольно многие функциональные "ниши" общества.

Как сохранить высокую "точку обзора" процессов расслоения общества, не отвлекаясь от потенциально значимых деталей и соединяя столь несхожие социальные явления в общий теоретический "узор"? Как не погрязнуть в мелочах и не оторваться от почвы социальной реальности? Как определить наиболее аутентичные методы исследования несформировавшихся еще социальных явлений и кипящих собственными и привнесенными противоречиями общественных процессов? Конечно, отметать какие-либо подходы, приемы и техники социального познания непростительно, так как неизвестно, что эффективнее "сработает". Должны иметь место и быть по достоинству оценены любые попытки аналитического и объяснительного взгляда на проблему - поэтому бессмысленно делать какие-либо методологические заявки с самого начала. Общая же авторская гипотеза заключается в том, что самый эффективный путь - это изучение социальной стратификации и мобильности в России через анализ форм символического взаимодействия. Когда рушится прежнее социальное устройство, меняется ценностный мир, формируются многочисленные новые ориентиры, образцы и нормы, люди поневоле становятся маргиналами, лишенными устойчивых социальных стереотипов. Каждый выступает "сам за себя", но он ищет "своего другого" и помогает себе и потенциальным "своим", используя символику самопричисления. Это проявляется в выборе одежды, жилья, средств перемещения, оформлении досуга, профессиональных принадлежностей, предметов роскоши, предпочтении информационных каналов и т.п. Мы облегчаем друг другу "видовой поиск", демонстрируя свои ценности, социальные претензии, реальное положение и потребность в коммуникации. Особенно наглядно такие процессы должны протекать в период новой дифференциации. И, возможно, данная гипотеза справедлива. А может быть, как утверждали известный этнометодолог Г.Гарфинкель и его коллеги, это лишь необъяснимая априорная установка, а все дальнейшее изложение может быть только "ретроспективной легитимизацией такого решения с использованием профессиональных навыков". Но каждый ведь сам может составить собственное мнение? Текст "легитимизации"- перед Вами.

- Вы не хотели бы изменить этот порядок?

- Может быть, и хотел бы. Но, как изобре-

татель, я все равно отношусь к нестабиль-

ным элементам.

Р.Шекли "Цивилизация статуса"
I. НОВАЯ СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ
Поскольку социальная структура русского, а затем российского общества давно приобрела выраженный сословный характер, все ее изменения были достаточно четко оформлены и, как правило, зафиксированы в государственных документах. Пирамида производящих и посредствующих, а также функционально вспомогательных слоев сходилась в острие управленческой элиты, воспроизводство которой шло преимущественно на культурно-этнических основаниях (родовой характер, исторический престиж фамилии, социальный ранг предков, брачные связи, функциональное положение других представителей семьи и т.п.). Наследные традиции верховной власти и корпоративность управленческого слоя в целом служили гарантом организационной стабильности всей социальной системы и в то же время создавали барьер неподконтрольности, которая позволяла при желании проводить экспериментальные социальные инициативы. Такая восточная, "редистрибутивная" модель общественного структурирования периодически подвергалась попыткам вестернизации под воздействием пограничных культур. Государственно-конфессиональные преобразования со времен Великого князя Владимира, функционально-статусные реформы с Ивана IV, технологические и социальные модернизации с Петра I заложили образцы порождения властью социальных артефактов, способных долгое время существовать в условиях целенаправленной государственной подпитки. Колоссальные энергетические затраты на любимое дитя - реформирование - способствовали сращиванию социоструктурных продуктов реформ с материнским лоном государственной власти, возникновению системы взаимоподпитки друг друга, которые теоретик элит Г.Моска рассматривал как приведение к власти новой элиты самим старым господствующим слоем. (Кстати, И.Валерштайн также доказывал социальное происхождение индустриальных модернизаций и слоя буржуа в Европе из старой аристократии, которая возрождала свое могущество на новой организационно-присвоенческой основе). Во многом по этой причине социальные преобразования в России, затрагивающие строение и воспроизводство общества, приобрели характер "революций сверху"(Н.Эдельман), перестройки общественного здания по предварительному плану властей, которые часто превратно интерпретировали истинные социальные потребности своего подопытного народа.

Октябрьский политический переворот 1917 года, действительно положивший начало революционным общественным преобразованиям в России, ситуационно и идеологически освежающий, вполне соответствовал авторитарно-деспотическим традициям государственной власти. Однозначно редистрибутивная целеположенность советской системы общественного управления лежала в рамках базовой ориентальной традиции России, а технологическая и социальная модернизация по западным культурным образцам также соответствовала сложившимся стереотипам разрешения конфликтов в управляемой системе. Это в какой-то мере проясняет, почему социальная революция по столь чуждой культуре народа схеме была осуществлена, почему интересы пролетариата одержали победу в аграрной стране, и как коммунистическая идея превозмогла самодержавие, православие и национализм. Потому что уже более полувека назад социологи и этнологи (в частности, М.Мид и Ч.Кули) доказали, что никакие структурные схемы и социальные образцы поведения не могут быть привиты в культуре, лишенной аналогичного или однокоренного внутреннего опыта.

Перестройка 1980-х тоже проросла как некий ответ "сверху" на требования угасающего обыденного мира разочарованных людей третьего советского поколения. Экономические, внешнеполитические и внутренние социально-мотивационные проблемы декорировались в тот момент пышным идеологическим фасадом, вниманием к символике взаимных обращений партии и народа друг к другу. Если проанализировать лозунговый ряд апелляций государства к своим гражданам этого времени, то мы обнаружим некоторую адаптивную эволюцию весьма абстрактных и пренебрежительных представлений власти о менталитете советской "массы".

1. "Ускорение" социально-экономического развития страны. Сменяет лозунг "Догоним и перегоним Запад" за недостижимостью. Основной акцент был сделан на совершенствование технологии и организации производства, социально проблема интерпретировалась как отсутствие должного трудового тонуса.

2. "Человеческий фактор". Акцент сместился в область понимания того, что проблемы наши - не технологические, а экономические. А экономику создают живые люди, от отношения которых к делу и зависит эффективность всех производственных (и иных) начинаний. Впервые напрямую была сформулирована проблема социальной мотивации, в первую очередь мотивации к труду. Поскольку весь ресурс "моральных" стимулов к этому времени оказался исчерпан, а мотивация собственностью (как и экономической формой ее реализации - доходами) социально табуирована, изящный идеологический выход был обретен в суррогатной идее повышения свободы хозяйствования - развитии "чувства хозяина". Эта формула впервые продемонстрировала советскому труженику, привыкшему к символическим формам общения и изъяснения с властью, понимающему иносказания и читающему между строк, что до сих пор он, видимо, был несколько отделен от общенародной собственности и хозяйствовал настолько частичным и нерегулярным образом, что потерял соответствующие навыки и "чувства". Но человек труда "не смог" воспользоваться дарованной ему свободой совершенствования своей социальной сензитивности, поэтому власть вынуждена была продвигаться по пути уступок и смены идеологической "наживки".

3. "Гуманный, демократический социализм". Впервые были сформулированы сомнения, что мы (читай: политические кормчие) шли всю дорогу правильным путем. Социализм ведь строили, для блага людей, а он оказался недостаточно проникновенным, персонально каким-то нечутким, хотя всем хотелось, чтобы он был с "человеческим лицом". Больше индивидуальной обращенности, патерналистская забота государства о социальной теплоте в родовом гнезде социализма, признание необходимости более равномерного распределения власти между правителями и народом, то есть демократии (совещательной? распорядительной? Все равно - доверие!) говорят о понимании обратной зависимости социальной корпорации руководителей от живого объекта их управленческих воздействий. Легализация вопроса о социалистичности нашего социализма, который давно обсуждался на кухнях, более серьезно, без заигрывания, сближает идеологические сомнения народа и правителей, хотя последние очевидно запоздали с фиксацией реально разросшихся общественных противоречий.

4. "Перестройка, Гласность, Демократия." Политическая элита констатировала, что изменениям должна быть подвергнута вся система, а не отдельные сегменты и процессы развития общества. Была испытана благость социальной критики, свободного обсуждения многих вопросов общественного развития без опасности обвинения в крамоле, поиска лучших решений, моделирования будущего развития, сравнения с ранее запретными образцами, открытия единой "общечеловеческой" основы социального общежития, естественных и культурообусловленных личностных прав, оценки эффективности разных путей поиска большей социальной свободы и экономического благополучия, признания необходимости альтернатив для осуществления демократического выбора. Социальная энергия почти вырвалась в тот период из-под идеологического контроля. Дискуссии, народные фронты, этнический национализм (расшатаны прежние идеологические основы социальной идентификации), любовь натерпевшегося страха Запада - все это "оформляло" гиперкомпенсационные поведенческие общественные реакции в переживании "посттоталитарного синдрома".

5. "Рыночный социализм". Использовавшиеся системы стимулирования были осознаны как малоэффективные, следовательно, надо апробировать более успешные, экономически "естественные" модели саморегулирования, хотя они придают социальным системам новое качество (но авось при таком мощном институционально разветвленном государстве удастся держать этот рассадник капитализма под контролем?). Главное - подтвердить людям гарантии социальной защиты и справедливости, устойчивости прежних ценностей и святости знамен. Часть населения злорадствует (наконец, признали свою несостоятельность!), часть радуется (теперь-то честь и будет по труду! - рынок задаром не платит), часть боится (новые условия игры), а часть негодует (продали социализм - кровь предков - не за полушку!). Однако новый горизонт открыт, и постперестроечная эпоха, бурлящая мутной водой мчащихся в новых направлениях социальных потоков, дает знать: как прежде, уже не будет! как будет, никто не знает! "Выбирай, но осторожно. Но выбирай..."
1.1. Ура! Мы не дойдем? Как жаль...
Может показаться странным, что рассмотрение социальной стратификации и мобильности начинается не с концептов "структура", "неравенство", "общность", а с осмысления индивидуальных человеческих реакций, прослеживающихся в оценке общественных событий, обыденном поведении и изменении деятельностной ориентации людей. Хотя для некоторых ученых этот подход все еще представляется проблемным, многие социологи обоснованно убеждены в том, что реки социальной энергии не текут вопреки гравитации, а социальная масса так же инертна, как и физическая; то есть что никакая реформаторская воля властей не реализуется вне соответствия потребностям социума и людей, в него объединенных. Следовательно, загадка движений "народа", общества с его внутренними социальными потоками и переливами миграции, плавными и взрывными перемещениями по социальной лестнице в течение жизни одного или нескольких поколений, разрушительными смерчами внутренних столкновений и войн, перерождением и сменой элит является тем отправным фундаментом, который не модифицирует, а предопределяет общественный генезис в его теоретическом отражении. В соответствии с известным правилом Оккама все мыслимое является реальным по своим социальным последствиям. Поэтому от того, как отдельные люди интерпретируют свои жизненные события и управляющие действия вождей, зависят их практические реакции, а действия больших групп людей, особенно согласованные и единовременные, реально изменяют конфигурацию общества, модифицируя его строение, потенциал и традиционные функции в соответствии с новыми целями и задачами наиболее активных общностей. (Этим и обусловлена высокая значимость идеологии в политической сфере).

Следовательно, ответ на вопросы, как люди ментально осваивают социальную реальность, почему они объединяются в различного рода ассоциации и зачем действуют, становится основным для понимания логики социального структурирования.

Культурные предпосылки, социальные предчувствия, умножающиеся экономические проблемы, призывы, предсказания и комплементарная настройка законодательно-правовой базы во второй половине 80-х годов растревожили духовное общественное пространство, в котором общее недовольство и идеологический романтизм сменялись компаративным анализом по частным основаниям (а на Западе жить лучше:...) и моделированием возможных перемен, а также социальных прогнозов. Возникали пока еще нереальные очертания вероятного будущего, в которых отражались ценностные ориентации, социальные ожидания, деятельностный потенциал, уровень интернальности потенциальных общностей еще не зародившейся новой структуры. И поскольку речь шла о недействительном бытии, искусственные реальности, уже ставшие конструкцией сознания и согласованные с идеальной картиной мира, вступали в артикулярные конфликты, ожесточенно обменивались убийственными аргументами, тонули в море неприятия и критики, спасались в поддержке прозелитов. В этих вербальных баталиях срабатывал главный механизм формирования будущих общностей, который, если разделять мобилизационные концепции (основывающиеся на теории А.Турена) заключаются не в определении собственных групповых целей, а в осознании противника.

Тем самым процесс духовного возрождения был запущен, и, как почувствовали и архитекторы перестройки, и "простые" люди, возникли самодостаточные социальные потоки, которые уносили идеологию в практику, изменяя плановые предначертания, теряя изначально необходимое и прорастая неожиданными, казалось бы, ненужными элементами. Столкновение со спонтанно развивающейся реальностью вызвало два маркируемых следствия: оспаривать реальность теми же способами, что чужую идеологию, стало нельзя; новая действительность потребовала отказа от традиционных жизненных стратегий, осознания протекающих изменений, определения отношения к ним и разработки плана индивидуальных и групповых действий в целях социального выживания.

Собственно говоря, состояние людей в эпоху коренных социальных трансформаций много говорит о прошлом общества, о его культуре, силе традиций, жизнеспособности, адаптивности и устойчивости. Блестящий анализ Е.Н.Старикова ("Маргиналы и маргинальность в советском обществе", 1989 г.) социологически подтверждает вывод ряда отечественных обществоведов о том, что системные изменения социума были вызваны не волюнтаристическими, а весьма объективными причинами, в частности, скрытыми, но всеобъемлющими процессами распада основных элементов социальной структуры. Она десятилетиями разъедалась изнутри под влиянием манипулятивной политической доктрины, нуждавшейся в послушной и преданной "массовке", в которой податливость людей достигалась дезориентирующими вмешательствами государства в их частную и общественную жизнь. Из наиболее устойчивых слоев элементы выбивались алкоголизацией и наркотизацией, извращенной системой стимулирования "труда" (в лучшем случае, усилий - а не результатов), ограничениями и фактической незащищенностью свободы творчества. В результате приближение перемен, содержательно неявных, но очевидно отрицающих старый социальный порядок, вызвало тройственную реакцию: эйфорию надежд, настороженность сомнения и экспрессивную гамму разочарования.

Эти базовые реакции впрямую не отражают основную структуру населения, а скорее косвенно демонстрируют градацию интернальности нашего общества. Как известно социологам и психологам, есть люди, более склонные полагаться на себя, чем на партнеров, семью и государство в своих социальных акциях (деятельности, поведения, общения). Они самостоятельно и ответственно принимают решения и не винят окружение в своих неудачах: обстоятельства таковы, что им положено меняться, это следует принимать как данность, а наше дело предвидеть, готовиться и умело проявлять свои социальные навыки, чтобы обстоятельства побеждать. Такие члены стагнирующего общества заинтересованы в переменах, психологически готовы к ним, способны управлять своей судьбой, экспериментировать, менять прежние социальные функции и сферы деятельности. Экстерналы, напротив, очень привязаны к окружающей социальной среде, зависят от обстоятельств, покладисто реагируют на направленные воздействия, характеризуются социально комплиментарным поведением. Обычно они патерналистски настроены, ждут помощи извне (от семьи, друзей, государства) и чувствуют себя достаточно беспомощно в меняющихся социальных координатах. Даже тщательно артикулированные реформы могут привести их в состояние полной социальной дезориентации и при общем положительном (опять же комплиментарном, согласительном, компромиссном по отношению к реформаторской власти) настрое их гложет червь сомнения в успехе предпринятых акций, беспокойство о своей судьбе, будущем детей, имущества и перспективах социальной защиты и благосостояния. Те же активные и пассивные экстерналы, которые социально привязаны к прежней системе своим элитарным социальным положением, функциональной ориентацией, незавершенностью планируемой карьеры или иных форм общественного продвижения, идеологически "захваченные" официальными мировоззренческими ценностями, ассоциируют перемены с разрушением их жизненной картины мира (тех когнитивных, интерпретационных и знаковых сеток, которые делали социальное пространство стабильным и узнаваемым, а их социальные действия - уверенными, точными и успешными). "Эта убийственная, невыносимая, предательская, разрушительная перестройка! Она перечеркивает все, что три полных поколения людей делали во имя Ленина, Сталина, коммунизма, интернационализма, братства, равенства, детей, профессиональной гордости, патриотизма и интеллектуального самоуважения". Все наши коллективные и индивидуальные социальные победы, весь наш обыденный жизненный мир помечены и оформлены социалистической символикой, каждый элемент бытия связан со всеми другими, создан замкнутый мир особого смысла, который придается любым действиям, и иномыслие в этом совершенном и целостном мире воспринимается не как крамола - как безумие. "Наш человек не мог придумать перестройку. Её придумали упорные враги".

Интернальность и экстернальность не разделены по определенным общественным горизонтам, а перемешены в каждом социальном слое, в разных общностях и группах. Как правило, еще незатертая жизнью и потому довольно самоуверенная молодежь более интернальна, это характерно и для современного российского общества. Новая заря, "новое поколение выбирает..."У молодых меньше старых социальных стереотипов (помню, как была удивлена, услышав про "три принципа Сталина" - мои сверстники уже ничего не знают про эти принципы), да и к известным они относятся более критично, с пренебрежительностью и превосходством (уж мы бы этого не допустили!). Невротизируя старших своим цинизмом и явной индифферентностью к традиционным ценностям, они становятся первым пореформенным поколением, закладывающим и чутко, но неразборчиво воспринимающим основы новой культуры. Одиночки-"профи", которых в должной степени не ценили партийные и комсомольские капитаны производства в силу селективной разницы оснований социального продвижения (какие-то там знания и навыки против идеологической безупречности и личной преданности), потенциальные организационные таланты, не находившие приложения или управленческого простора даже в руководящих эшелонах власти, работники сферы обмена и услуг, чьи легальные и актуальные возможности находились в глубоком диссонансе в отечественной дефицитной экономике и многие другие категории `акторов советского общества, объективно предрасположенные к интернальности, стали базой недоиспользованного социального потенциала, который прорвался наружу в стабильной поддержке реформ.

Интернальность и экстернальность - весьма сложные позиционные характеристики социального состояния человека. Конечно, играет роль степень индивидуального психологического конформизма, программа социализации и свобода персонального противодействия, влияние социальной среды и ее культурных образцов (привычных норм, ценностей, традиций) , духовная и прагматическая ориентация личности. Все это переплетается в многофакторную модель, в которой изменение одного частного параметра заставляет результат "куститься" вероятными исходами на фоне неопределенности. Захват государством духовного пространства с ограничениями информационного и критического доступа, с поощрением догматизма, идеологической доверчивости и ментальной инфантильности создал более устойчивый плацдарм достижения ожидаемых результатов в подгонке к социальным стандартам разнокалиберного человеческого материала. Людям, профессионально связанным с обществознанием, это известно на примере собственных судеб. Чтобы легально действовать в своей профессии, нужно было либо "самооболваниться" до совершенно некритичной степени, что связано с потерей самоуважения и корпоративного достоинства, либо выработать самостоятельно изощренную систему внутренней (и излагаемой) аргументации, которая врастает и пронизывает индивидуальную философию, профессиональную логику, модифицирует тип рациональности. С продуктом собственного творчества тяжелее всего расстаться, и мы апологетизируем - социализм: такой, который проживали, и такой, каким он стал бы "в чистом виде", без нас; тот, построенный другими, "американский", "шведский", и тот, который еще можем построить ("социальное рыночное хозяйство", "регулируемый рынок"). Или отрекаемся, как от социальной чумы, не вспоминая хорошего и надеясь на новое плохое.

Похожие ориентации демонстрирует и обыватель, призываемый из своего аполитичного обыденного мира эпатирующими репликами очередей, попутчиков в городском транспорте, информационными скандалами mass-medium. Ностальгия по прежнему социальному порядку, связанная в памяти с успехами, молодостью, государственными победами, привычным стилем жизни, уверенностью в завтрашнем дне - естественное явление, длящееся десятилетиями и не поддающееся критике и давлению.

Однако, социальная эйфория, скепсис и сожаление предопределяют только изменение перспектив реформирования (модернизации) российского общества, а реальным конструированием занимаются действительные и действенные социальные силы, не "размазанные" в социальном пространстве, подтянутые к формообразующим ядрам общественных групп, обладающих собственной выраженной структурой и вписанных в иерархию других структурированных общностей.
1.2. Волнуемся и спорим, а процесс пошел
Ориентация на рыночную модель переустройства российского общества сопровождается целой сетью сопутствующих и результирующих эффектов. Рынок предполагает товарное производство, которое естественным образом вырастает из частной собственности, частная собственность обусловливает относительный экономический суверенитет личности, и, следовательно, более широкий гражданский суверенитет. Последний становится базой политической демократии, которая предполагает идеологический и культурный плюрализм, а он предопределяет толерантное как минимум отношение к социальному и экономическому неравенству.

Несмотря на то, что экономическое расслоение существовало в России всегда, в том числе и в предшествующий советский период, общество было экономически довольно слабо дифференцировано. Основная масса населения жила почти исключительно на доходы "от труда", поскольку остальные источники персонифицированного и неперераспределяемого (т.е. неконтролируемого) государством дохода были почти полностью делегализованы. А различия в размере оплаты труда с развитием социализма все больше нивелировались и это официально трактовалось как социальное достижение.

Рядом и над экономически родственными группами советских трудящихся существовали две социально разнородные экономические элиты. Экономические доходы одной из них были на порядок выше, чем у людей "народа", за счет множества социальных привилегий, которые узаконил для себя правящий аппарат. Оставляя за скобками рассуждения о социальной справедливости и идеологическом соответствии такого положения провозглашаемым идеям, можно констатировать, что управленческая элита советского общества свое монопольное социальное положение умело преобразовывала в индивидуальные и корпоративные экономические выигрыши. Эта экономическая элита в своей внутренней структуре была иерархизирована, а ее привилегии, перетекающие в доходы, жестко дифференцированы. Вторая элита имела выраженный криминальный экономический характер, и независимо от производительных или перераспределительных способов получения дохода ее обогащение было нелегальным.

Предперестроечный период, связанный с вызреванием многих социальных и экономических противоречий социализма, характеризовался также и развитием коррупции, определенного рода сращиванием легальной и нелегальной экономических элит, которых притягивали возможности эффективного присвоенческого партнерства, основой чего был пресловутый частный интерес. Это далеко не исследованный вопрос, но гипотетически можно предположить, что в результате таких процессов сложилась одна из мощнейших социальных сил, заинтересованных в снижении криминального риска и освобождении экономического пространства для активного хождения накопленных капиталов, то есть в проведении экономических реформ. Анализ большого количества неофициальных сведений и систематизация вспомогательных данных говорят о том, что значительное число начальных капиталов быстро и успешно закрепившихся на различных рынках фирм имеют аналогичный экономический генезис. Такой перелив "из элиты в элиту" экономически не тавтологичен, поскольку происходит серьезное переструктурирование новой социальной бизнес-группы, возникает значительный "отсев", а также формируется новое "пополнение", занимающее свои экономические места уже не всегда по признакам партийного или мафиозного происхождения, так как конституирование современной экономической элиты переходит на законы рыночной логики, где выживание предопределяют функциональная эффективность и потребительский успех.

Предвосхищая и сопровождая процесс переформатирования пространства экономической элиты, вуалируя его истинные механизмы пестрой мишурой собственных проявлений началось заполнение функциональных лакун будущих рыночных институтов. Если первым духовным движением перестройки стала "гласность", то изменения социального тела российского общества начались с размножения "кооператоров". Огорчая правителей и законодателей, они с возрастающей степенью энергии взялись - не за мелкотоварное производство в целях наполнения дефицитного потребительского рынка, и не за развитие угасающей сферы бытовых услуг, - за торгово-посреднические операции, которые в прежней экономической системе игнорировались по существу, поскольку потребностной ориентацией советская экономика никогда не страдала. Большой рыночный простор, отсутствие конкуренции со стороны неповоротливой распределительной системы государства, потребительская жажда людей, десятилетиями страдавших от всеобщего дефицита и необходимости "доставать", приобретать "из-под полы" - все это подогревало конъюнктурную лихорадку перепродажи и функционально притягивало значительные массы рисковых инноваторов (Merton R.K. Social Theory and Social Structure, 1968), чье поведение в господствующей еще тогда культуре рассматривалось как подлинная социальная "девиация". Это, пожалуй, была первая общность, которая прошла полный путь от выпадения маргиналов в новое (уже рыночное) подпространство, их функционального в нем закрепления, интерструктурирования, до врастания в систему других устоявшихся социальных групп, самоорганизации, создания представительных и политических образований. Сегодня эти "бизнесмены" и "коммерсанты", сильно различаясь между собой по разным социальным, в том числе экономическим, параметрам, обрели места в социальной диспозиции в зависимости от ранга внутри своей общественной группы. Это показывает, что обществу пришлось признать их социальную роль и права как субъекта социальной структуры, принять их институциональное закрепление в экономическом пространстве, а также (что само по себе очень интересно) - воспринимать как данность и всегда учитывать их внутренние нормы структурирования, престижной градации, субкультурные правила социального общения и логику корпоративного взаимодействия.

Основная же часть населения амбивалентно и поведенчески двойственно проявляет себя в процессе рыночных реформ. Значительная его доля настроена однозначно патерналистски, продолжая ожидать от государства социальных благ и защиты, экономического покровительства и статусной поддержки. Другая, компенсируя свое социальное раздражение от прежней денежной уравниловки, бросается "во все тяжкие" предпринимательства и коммерции, чтобы активным экономическим поведением наверстать упущенное. Пассивная подгруппа населения тем не менее также подвержена процессам экономического расслоения, хотя они носят по отношению к ней экстернальный характер и связаны с новыми приоритетами государственной экономической политики, макроэкономическими процессами, трансформацией системы общественных и индивидуальных потребностей. Активная подгруппа расслаивается по внутренне присущим ее экономической деятельности причинам, связанным с энергетическими, ресурсными и финансовыми вложениями, конкурентоспособностью, маркетинговой компетентностью, экономической удачей, предвидением и т.п. Обе эти части населения изменяют свой экономический статус все больше под воздействием собственно рыночных процессов социальной дифференциации. Но законы, логика прежней административной и нарождающейся саморегулируемой экономики нередко вступают в клинч, деформируя ход стратификации.

Тем не менее, социальное расслоение на экономической первооснове - не возникающий, а продолжающийся с большей интенсивностью процесс переструктурирования российского общества. Он был искусственно ограничен, но в извращенных формах пробивал себе дорогу в советское время, он открыто развивается теперь. Самостоятельное население, вступая в рыночные отношения, не просто демонстрирует позицию по поводу социальных перемен, а проявляет себя посредством направленной активности. От того, насколько емко и регулярно человек становится экономическим `актором, зависит скорость и характер формирования новой рыночной культуры, которая возникает в единичных контактах, закрепляется по прецеденту, становится привычной нормой (неписаным правилом) экономического общения. Эти правила объединяют людей в группы "сообщников" и дифференцируют их, разводя по разные стороны экономических "баррикад", поощряют, провоцируют, угрожают санкциями, сулят выигрыши и манипулируют вероятными рисками. Сформировались реальные субъекты непривычно свободного и альтернативного товарного рынка, объединились агенты рынка ценных бумаг, возникли фондовый и кредитный рынки, рынок сферы услуг, полузавуалированный рынок труда. И предложение, и спрос на них представлены группами людей, вполне осознающими свое положение в такого рода социальных пространствах и отличающими "своих" от конкурентов и контрагентов. Изменилась векторная направленность интересов производителей, потребителей и многочисленных посредников, обслуживающих экономические коммуникации: от розничных продавцов до министров.

Формирование института частной собственности, несмотря на все задержки и законодательные огрехи, также привело значительные массы людей к новым стандартам экономического положения, которое предопределяет иную перспективу решения многочисленных проблем малых общностей (семей, трудовых коллективов), чем это было принято ранее. Возникли и задействованы непривычные ценностные координаты, создаются социальные нормы и стереотипы, которые уже не могут игнорироваться большинством населения, вне зависимости от личностного отношения и соотносительной привлекательности по сравнению с нормами прежних, очень недавних времен.

Индустриальный характер национального производства, придающий такое большое значение критериям экономического расслоения, будет в России еще долгое время актуальной действительностью, поскольку наряду с высокотехнологичным военным и космическим производством, достижениями в различных отраслях фундаментальной и прикладной науки, доля ручного труда составляет до 49%, что представляет структурную, организационную и технологическую проблему развития российского социума. Если прислушаться к выводам И.Валерштайна (Development: lodestar or illusion?, 1988), можно усомниться в возможности одновременного экономического роста и продвижения по пути социального равенства, что сам он обоснованно отрицает. Противоречие, следовательно, необходимость выбора между ними, предопределяют две крайние перспективы: либо возвращение к приоритетам социального равенства, которые собственно и довели советское общество до мотивационного истощения и "застоя", либо активное развитие дальнейшей социальной дифференциации во имя наращивания экономического потенциала, который когда-то можно будет более "справедливо" перераспределить. Поскольку очень стабильное развитие российского (тогда еще советского) общества на редистрибутивных (государственно-перераспределительных) началах все же привело к критическому уровню социального недовольства и "перестройке", вероятным с точки зрения большей жизнеспособности представляется второй сценарий. Так что всё, что мы официально и интимно не любили, придется принимать. Этот прогноз опирается и на выводы Дж.Несбита и П.Эбурдин (Megatrends 2000: Ten new directions for the 1990's, 1990), которые предполагают расцвет мировой экономики в 90-е годы во всем мире, переход от политических к экономическим приоритетам развития обществ (как не вспомнить либеральные призывы Ф.А.Хайека!), и главное - становление свободного рынка в бывших странах социализма. А поскольку это высоковероятные и частично подтверждающиеся уже фактически прогнозы, аналитические модели изучения расслоения должны учитывать такие фундаментальные выводы, как определяющая роль экономических факторов в социальной стратификации современного общества, концепция благосостояния в противовес дифференцирующей концепции доходов, а также роли групп интеллектуального труда в индустриальном производстве (см.: Kumar K. The rise of modern society..., 1988).

Однако все эти доводы, как и большинство концепций модернизации применительно к современной России (теории "посттоталитарного синдрома", "запаздывающей модернизации" третьей волны, развития стран "советского типа" и др.) доминирующее внимание уделяют элементам рационализации, приватизации, демократизации развития общества, присущим так называемой западной модели социального прогресса. Но забывать об исконных корнях, архетипах и редистрибутивных традициях отечественной культуры даже наблюдая глубокие ее трансформации - значит строить свои теоретические замки на песке, предполагая весьма невероятную по известным науке меркам системную пересоциализацию огромного, сложно устроенного общества. Тем не менее и по основаниям власти, перераспределительной воли и контроля, стимулирования и организации поощрительных и карательных воздействий, можно зафиксировать объективные изменения, разделяющие социальные позиции населения.

Раньше, в период господства демократического централизма, власть представлялась номинальной, но реально обладала большим распорядительным пространством; а народная "масса" выступала полигоном предопределенной легитимизации партийно-государственных решений, в то время как считалась управляющим субъектом. Идущий процесс демократизации в его реальном, а не словесном воплощении, связан как минимум с тремя социальными эффектами: а) формированием факторов относительной независимости личности от произвола государства в его институциональном и аппаратном воплощении, возникновении некоторого пространства экономической и гражданской свободы, самодеятельного простора поведенческой неподконтрольности; б) возникновением параллельных властных структур, базирующихся на разнокоренных основаниях, причем влиятельность "либеральной" по природе власти развивается в конкуренции с влиянием "тоталитарной"; в) перераспределением власти в обществе таким образом, чтобы реальные ее частицы в законодательно оформленном и функциональном выражении передаются гражданам и их свободным сообществам для обоюдной подконтрольности, участии в директивной и индикативной распорядительной деятельности государства. Гарантии индивидуальной свободы, сбалансированность внутри института власти и включенность населения в легальные процессы влияния на управление развитием общества также становятся структурирующим основанием для иерархизации социума. Произошло перераспределение власти (не только экономической, но и политической в первую очередь), сформировалась новая политическая элита и разветвленная оппозиция, конституированы новые политические субъекты разной степени организованности и стабильности. Граждане обрели и не одиножды апробировали свои совещательные и рекомендательные права, а также реализацию директивы большинства применительно к верховной власти. Смена представительных органов, конфликты функциональных "ветвей" политической элиты, возникновение общественных: этнических, территориальных, отраслевых, социально-статусных - групп влияния, идеологическая полистилистика, популизм и перманентная избирательская экспертиза - все это разносторонние показатели дифференцирующей роли нового политического устройства в России.

Политика и экономика - всего лишь два, но довольно репрезентативных примера идущих перемен. С фактами не поспоришь, а можно уверенно сказать, что наше социальное бытие заключено в координатные рамки доселе необычных фактов, порождающих неожиданные или непривычные следствия, заставляющие пересматривать и перестраивать свое поведение, общественные действия и контакты. Конечно, очень весомую дифференцирующую роль играют и духовно-культурные параметры расслоения, но их мы будем рассматривать не в этой обзорной главе, а в разделах, связанных с номинационной идентификацией.
1.3. Как выяснить, куда идет процесс
Предшествующая "пристрелка" исследовательского оружия показывает читателю, лишь куда целится автор, демонстрируя его общий обзор, так называемую предметно-проблемную перспективу. Но о самой технологии, как "достать" объект, отразить его в ломких контурах теоретических схем, в приблизительности функций научных моделей, об инструментарии, способах и интерпретационных допусках исследования пока сказано очень мало. А это чрезвычайно важно, так как демонстрация методологической принадлежности, теоретической "перспективы", или "школы", научной ориентации так же важны для правильного понимания и принятия профессионалами, как открытое выражение социальной принадлежности для правильной трактовки и понимания другими особенностей вашего социального поведения. Столь же необходимо это и для первоначального знакомства с проблемой, так как артикуляция принятого в работе "угла зрения" позволяет любому читателю соотносить полученные выводы со своими предположениями относительно изучаемого предмета, а также сравнивать их с результатами, достигнутыми в иных методологических перспективах.

Выше мы остановились на том, что современное российское общество на поверхностный взгляд представляет невообразимую мешанину самых разных по своей природе социальных напластований. В нем одновременно действуют новые и продолжают влиять прежние стратификационные основания. Социальные перемещения людей и изменение общественной "диспозиции" происходят также будто бы стихийно: возникают, дробятся, объединяются и исчезают прежде стабильные общности, люди спонтанно меняют свое социальное положение, причем как под воздействием собственной активности, так и под влиянием активности чужой. Разобраться в этом чрезвычайно сложно, и надо сначала определиться, какими методами лучше действовать.

Первый вопрос, стоящий перед нами - это содержательная интерпретация "социальной революции". Понимая, что это в первую очередь основательное изменение культуры общества, его норм, запретов, ценностей, коммуникативных образцов, институциональных перспектив, мы будем акцентировать внимание на материализации процесса. Рассматривая социальную революцию как действительное общественное переструктурирование, охватывающее все сегменты социальной системы и трансформирующее их в интервале жизни одного поколения, мы сосредоточимся на разрушении и воссоздании, возникновении и развитии новых социальных общностей, их взаимодействии и образовании устойчивой диспозиции, попытаемся проанализировать те институциональные основания современного общества, которые влияют на внутреннее, взаимное и системное структурирование социальных групп.

Каждый раз, когда мы пытаемся что-то вы-
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации