Косов Г.В. Общество безопасности как альтернатива обществу риска - файл n1.doc

Косов Г.В. Общество безопасности как альтернатива обществу риска
скачать (1161 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc1161kb.02.11.2012 19:34скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Источник: http://www.789.ru/portal/modules.php?name=Content&pa=showpage&keytitle=contact
По данным опросов Группы «7/89» в той или иной степени не уверены в своем будущем от 40% до 70% респондентов в разных городах. Примерно столько же (50-70%) респондентов согласны с тем, что жизнь в их регионе становится опаснее. Уровень опасений по поводу различных угроз измерялся вопросом «Скажите, пожалуйста, чего Вы боитесь больше всего?». В качестве возможных альтернатив ответа респондентам предлагались 15 конкретных угроз личного и социального характера. Иерархия страхов и опасений населения представлена в таблице 4.

Как видно из таблицы 4, чаще всего россияне тревожатся по поводу возможной потери здоровья и жизни (30-60% респондентов в разных городах). Причем уровень распространенности тревоги за здоровье и жизнь близких несколько выше, чем уровень тревоги за себя лично. Далее в рейтинге страхов идут опасения потерь материального характера (имущества) – от 10% до 40% респондентов, при этом финансовые потери, вызванные банкротством банков и предприятий, волнуют небольшое число респондентов вследствие сохраняющегося невысокого уровня институализированных сбережений. Наконец, реже всего встречаются респонденты, которые в числе самых опасных угроз для себя считают репутационные угрозы (потеря чести и достоинства) – примерно от 3% до 15%. Обращает на себя внимание довольно высокая распространенность страха одиночества – прим. от 10% до 25%.

Опросы, проведенные Аналитическим Центром Юрия Левады (Левада-Центр) в марте 1994 г., в мае 1997 г. и в июле 2002 и 2005 г., содержали один вопрос: «Скажите, пожалуйста, что в настоящее время больше всего осложняет жизнь вашей семье?». Ответы приводятся в процентах в таблице 5. Статистическая погрешность подобных опросов не превышает 3%.

Таблица 5.


Варианты ответа

1994

1997

2002

2005

2006

1.Низкие доходы, нехватка денег

68

72

71

63

66

2.Плохое здоровье, трудности с лечением

27

30

31

30

32

3.Бытовые трудности

21

19

17

21

21

4.Опасение потерять работу

24

19

14

18

16

5.Усталость, переутомление

17

16

18

15

15

6.Плохое жилье

15

10

12

14

14

7.Безысходность, отсутствие

перспектив в жизни


22


24


13


12


12

8.Недостаток свободного времени

11

9

9

11

10

9.Невозможность дать детям

хорошее образование


9


9


11


8


10

10.Пьянство, наркомания

кого-либо из членов семьи


6


4


3


2


2

11.Плохие взаимоотношения в семье

4

3

4

1

2

Другое

2

3

1

2

2

Затруднились ответить

6

5

7

9

7
Источник: www.levada.ru.2006.
Итак, мы видим, что за двенадцатилетний период мнение россиян не подверглось изменениям. Среди «внутренних» проблем, стоящих перед обычной семьей российских граждан, на первом месте оказались социальные проблемы, проблемы социальной безопасности. Что такое социальная безопасность? Прежде всего, это часть более общей категории - национальной безопасности. Социальная безопасность представляет собой состояние защищенности личности, социальной группы, общности от угроз нарушения их жизненно важных интересов, прав, свобод.

Постоянным объектом социальной безопасности в общем виде является личность, ее жизненно важные права и свободы в социальной сфере жизнедеятельности общества: право на жизнь; на труд, его оплату; на бесплатное лечение и образование; доступный отдых; гарантированную социальную защиту со стороны государства. Однако сами объекты и субъекты социальной безопасности могут меняться по мере изменения условий развития общества.

Не остались без внимания простых россиян и вопросы «ядерной энергетики». По результатам опроса, проведенного в феврале 2006 г. Фондом «Общественное мнение», понятие «ядерная энергетика» вызывает следующие ассоциации: у 13% опрошенных - «беспокойство»; «жуткое»; «опасная энергия»; «страшное зло»; «тревожит, переживаю»; «угроза»; «ужас, страх»; «я не чувствую себя в безопасности»; «ядерная энергетика нагнетает страх». Только 10% респондентов отождествляют это понятие с атомной бомбой или атомной войной. У 9% понятие «атомная энергетика» сродни понятиям «непоправимая катастрофа» и «чернобыльская авария». Но респонденты дали и двойственные ответы, такие как: «для бытия это хорошо, для войны это плохо»; «огромнейшая польза, но это вредно для людей»; «опасность и прогресс одновременно»; «с одной стороны, современная, полезная технология, с другой стороны – вредная»; «сначала надежность, а потом страх"; "страх, война, но и защита государства». 8% респондентов уверены, что ситуация в ядерной энергетике за прошедшие 20 лет ухудшилась. Но большая доля опрошенных (28%) затруднились вообще ответить на поставленный вопрос.1

Россияне выражают определенные страхи и по поводу различных видов транспорта. Самый безопасный, согласно общественному мнению, вид транспорта - железнодорожный. Положительную оценку его безопасности дают 70% опрошенных, из них 15% считают этот вид транспорта «безусловно безопасным», сообщает Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Наибольшие страхи у респондентов вызывает авиация - 84% респондентов полагают, что такие путешествия опасны, в их числе 33% - что «очень опасны». Водный транспорт также имеет негативный баланс оценок: 39% воспринимают его как безопасный способ передвижения, 44% - как опасный. Уровень безопасности самого популярного вида транспорта - автомобильного - оценивается неоднозначно: 48% считают его безопасным, 50% - опасным.

Безусловный лидер пассажирских перевозок в России - автомобильный транспорт, услугами автобусов, маршрутных такси и т.д. пользуется большинство граждан (82%), причём 57% - часто. На втором месте - железнодорожный транспорт, которым пользуются 64% россиян, из них 46% - раз-два в год, а постоянных клиентов заметно меньше - 18%. Авиационные и водные перевозки охватывают меньшее число респондентов - 15% и 13% соответственно; причём, как правило, такие путешествия опрошенные позволяют себе один-два раза в год, а доля постоянных пользователей не превышает 1-2%.1

Что же касается внешних угроз, то в феврале 2006 г. большинство россиян (26%) отметили, что наибольшее опаснее вызывают исламские фундаменталисты. Все же 15% назвали более опасными угрозы с Запада. Относительно необходимости для России стремиться к тому, чтобы оставаться постоянным членом «восьмерки», положительно высказываются 69% (в январе 2005 года так отвечали 62%), но только 34% считают, что она уже стала полноправным ее членом. «Трудно сказать, стала или нет» — так отвечают 27%. Остальные полагают, что Россия пока не стала членом — 21% по причине экономического отставания от передовых стран, 3% — в силу отставания от них в уровне демократии, 4% — из-за неустойчивости политического положения в России, 8% — в силу сопротивления стран Запада. Не считают, что России нужно стремиться к членству в «восьмерке» 13% (15% в январе 2005 года), и 18% (24% в 2005) не имеют по этому вопросу определенного мнения. По большей части это люди с неопределенными партийно-политическими симпатиями, жители Дальнего Востока.1 50% уверены, что НАТО представляет угрозу для будущего России, только 25% опрошенных считает иначе.2

Но, не смотря на такой широкий спектр угроз и страхов, которые присутствуют у наших соотечественников, россияне не подвержены пессимизму и неуверенности и даже видят выходы из ситуации. Россиян сплотит общее благоденствие. Такой вывод можно сделать по результатам опроса, проведенного Фондом «Общественное мнение».3 Согласно данным опроса, россияне считают, что сегодня в нашем обществе среди людей больше несогласия, разобщенности (76%), только 8% респондентов уверены в обратном: по их мнению, доминируют согласие, сплоченность. Причины разобщенности, по мнению россиян, кроются в «различном материальном уровне»; «в бедности одних, изобилии других» - словом, в социально-экономическом расслоении (30%). На социально-психологические проблемы общества в этой связи указывают 23% опрошенных («замкнутость людей - каждый сам за себя»; «все злые, не любят друг друга»; «зависть и злость»; «люди живут как волки: урвать, затоптать друг друга»; «мораль пришла в упадок»; «не осталось ничего святого»; «люди ни во что не верят»; «неуверенность в завтрашнем дне»). 10% опрошенных видят причины разобщенности во внутриполитических проблемах и в беззаконии («очень много преступности»; «воровства много»; «нестабильность жизни»; «много беспорядка»; «не работают законы - нет управы на беспорядок»). По мнению 4% наших сограждан, причиной разобщенности являются экономические проблемы: безработица, «бедность государства». 4% опрошенных указывают на отсутствие объединяющего фактора - общей идеи, патриотизма («нет идеологии единой»; «патриотизма нет»; «потеряно национальное самосознание, гордость за страну»; «в отсутствии общей идеи и общих интересов»). В то же время респонденты сохраняют оптимизм: 57% считают вполне возможным, чтобы россияне стали более сплоченными, чем сейчас. Только 20% опрошенных категорически отказываются верить в такую возможность.

Таким образом, приведенный нами срез общественного мнения россиян позволяет говорить об отсутствии «катастрофического мышления». Россиян волнуют те же, проблемы, что и граждан благополучной Европы и США. Большинство этих проблем лежит в социальной и морально-психологической плоскости. В меньшей степени россияне подвержены переживаниям техногенного порядка, даже не смотря на постоянный поток информации о бедствиях и катастрофах из средств массовой информации. Умеренный оптимизм и надежды на выработку национальной идеи свидетельствуют о жизнеспособности российского государства.
1.2. Интерактивная микробезопасность: теоретико-социологический

анализ
Для того, чтобы разобраться в сущности темы монографического исследования необходимо остановиться на нескольких узловых проблемах. Во-первых, это само понятие безопасности, являющееся с позиции социологической теории отнюдь не очевидным. Можно предложить следующие варианты его интерпретации, «безопасность» - это: минимизация риска, максимизация выгоды, отсутствие риска, наличие выгоды, пользы и т.д. Или это некий баланс между риском с одной стороны и ощущением его отсутствия с другой? Тогда где эта грань, перейдя которую человек и/или группа, общество минимизирует свои риски и максимизируя выгоду достигает искомого состояния безопасности. Во-вторых, безопасность это некое состояние (в своем апогее сравнимое с гомеостазисом системного подхода) или же это перманентный процесс, где состояния субъекта и объекта изменчивы? И, в-третьих, как индивид ощущает данные состояния в динамике и рутине своей повседневности. В данном разделе предполагается затронуть проблематику микросоциологии безопасности, ее интерактивного уровня, то есть восприятия безопасности в ситуациях социальных интеракций.

Для анализа первой проблемы мы интерпретируем такое понимание безопасности как минимизация рисков при увеличении (или неизменности) жизненных шансов. Данное абстрактное определение подойдет и для популяции и для индивида именно в силу своей методологической размытости. И если толерантность признается одной из основ современной культуры безопасности, то почему бы и при анализе безопасности не побыть немного методологически толерантным. Немного из веберианства, теорий обмена и теории рационального выбора и может быть наше понимание безопасности чуть более приблизится к человеку, его ежедневным координатам социального действия (ни в коем случае не игнорируя железную руку экологической, геополитической и макроэкономической детерминации). Этим самым нам также следует признать, что безопасность и опасность в человеческом сообществе не существует без их интерпретации в качестве таковых. Так или иначе, но безопасность не статичное состояние психофизического комфорта, а процесс, обусловленный комбинацией различных факторов внешней среды и их непременной интерпретацией. Нейрофизиологическая рефлекторная схема «стимул – реакция» и биологическая «стимул – интерпретация – реакция» в социальной системе заменяется сложной схемой «стимул – вероятностная множественность интерпретаций – интерпретации интерпретаций – реакции на интерпретации – реакция на стимул или даже его игнорирование», при этом сложность реакции определяется множественностью вариантов интерпретации стимула в подсистемах и разумностью, разнообразием и, зачастую, непредсказуемостью элемента системы – индивида. Некоторая относительная независимость социальной системы от изменений внешней среды, может продуцировать неадекватную, противоположную естественной биологической логике реакции на стимул, реакцию социальной системы, часто просто игнорирующей необходимость самоизменения. Поэтому на наш взгляд нельзя полностью руководствоваться в анализе безопасности человека органической метафорой. Мы сошлемся на следующее известное выражение Р. Бхаскара, выделяющего следующие отличительные от природных свойства социальных структур:

«1. Социальные структуры в отличие от природных структур, не существуют независимо от видов деятельности, направляемых ими.

2. Социальные структуры, в отличие от природных, не существуют независимо от идей и представлений субъектов о сути своей деятельности.

3. Социальные структуры, в отличие от природных, могут быть лишь относительно устойчивыми (так что направления деятельности, которые они поддерживают, не могут быть универсальными в смысле некоторого пространственно-временного инварианта)»1.

В отношении второго вопроса необходимо заметить, что наше определение безопасности - минимизация рисков при увеличении (или неизменности) жизненных шансов, это процессуальное определение безопасности, в котором оно предстает в качестве процесса, а не некоего достигнутого и неизменного состояния. Что же касается статичных определений безопасности, то можно аналитически предположить следующие состояния, «безопасность», это состояние:

1. субъективного ощущения отсутствия рисков;

2. ощущения доминирования контролируемых ситуаций над неконтролируемыми;

3. преобладания вознаграждения над издержками и т.д.

Как мы видим, интерпретация безопасности зависит от методологических позиций исследователя. Так или иначе, вопрос интерпретации безопасности упирается в теорему У. Томаса, в определение ситуации сами актором. Мы вовсе не отрицаем универсальности ситуаций и состояний опасности, риска применительно к некоему родовому человеку. Однако же нельзя отрицать и этнокультурных и стратификационных различий в понимании опасности и безопасности.

Безопасность, на наш взгляд, может быть абсолютной, то есть интерпретируемой как состояние безопасности большинством и относительной, субъективно воспринимаемой индивидом. Следовательно, ее нельзя рассматривать тривиально – как отсутствие рисков, интерпретация безопасности неотделима от балансов структуры потребностей и структуры возможностей индивида и группы. И здесь мы находим много общего с явлением депривации, а интерпретация состояния опасности смыкается с ощущением отсутствия безопасных и/или комфортных условий жизнедеятельности.

Т. Гарр рассматривает относительную депривацию как психологически некомфортабельное условие, заставляющее людей в течение длительного времени приспосабливать свои ценностные экспектации к ценностным возможностям. Социетальные условия равновесия между ними он рассматривает как состояние относительного равновесия, от которого можно определять и оценивать паттерны изменения. Т. Гарр выделяет три различных паттерна нарушения равновесия:

  1. убывающая депривация;

  2. устремленная депривация;

  3. прогрессивная депривация1.

Рассматривая безопасность в процессуальном образе, мы можем аналитически вычленить три вида процессов роста или убывания безопасности, исходя из разрывов между минимизацией риска и максимизацией безопасности:

  1. убывающая безопасность, при которой уровень безопасности остаются относительно постоянными, а риски воспринимаются как растущие;

  2. устремленная безопасность, при которой риски относительно статичны, в то время как уровень безопасности возрастает;

  3. прогрессивная опасность, при которой наблюдается существенное и одновременное возрастание рисков и снижение безопасности.

Общество безопасности с точки зрения экологической безопасности – общество, в котором наилучшие шансы выжить и оставить потомство. Как утверждает биополитик А.В. Олескин: «Эволюционно-стабильная стратегия определяется как стратегия (поведения, репродукции и др.), которая не может быть преодолена никакой другой стратегией, если только она принята большинством индивидов популяции»1. Чем не идея нормативного консенсуса у Т. Парсонса? Понимание элементарной основы социального порядка как «следование норме», служащей маркером либо конформности, либо девиантности поведения в «нормативном функционализме» Т. Парсонса, в современной социологической теории уже не является конвенциональным.

Однако именно биологическое понимание безопасности в отличие от социального более конкретно и научно обоснованно, но применимо оно для макроуровня социальной организации, уровня всего общества как популяции (с чем, однако спорят мондиалисты и многие исследователи мегатрендов и глобализации, настаивая на уходе национально-государственного принципа организации человеческих популяций).

Таким образом, безопасность на макроуровне уровне популяции - биологическая. Наилучшие шансы выжить и оставить потомство. Это деперсонифицированный шанс большинства, ощущаемый россиянином в образах величия государства, культуры, материальной обеспеченности, личной безопасности, безопасности от внешних угроз и т.д.

На мезоуровне социальных групп и организаций (среднее между биологической и поведенческой безопасностью) социальной безопасности – возможность безопасного сосуществования индивида в коллективе, среди себе подобных. На этом уровне безопасности человек ощущает собственную безопасность как член конкретных социальных групп, больших и малых, формальных и неформальных, вторичных и первичных. Этот уровень безопасности часто называют личной безопасностью. Ощущение безопасности на этом уровне неразрывно связано со статусно-ролевыми характеристиками индивида, структурой его потребностей и ее соответствия структуре возможностей. «Не быть оскорбленным», «не быть обойденным», «быть вознагражденным» и т.д. - вот основные принципы безопасности этого уровня. Сюда же можно отнести и многочисленные факторы случайности, зачастую не зависящие от специфика соотнесенности человека с определенной структурой и положением в ней (например, ограбление на улица, попадание в ДТП и т.д.).

Именно этот уровень безопасности человека в обществе является объектом социологических исследований данных проблем. И это, безусловно, совершенно справедливо, исходя из деклараций о том, что в новом тысячелетии именно благополучие и безопасность человека является мерилом безопасностей более высоких системных уровней (общественной, государственной, национальной и планетарной).

Но мы хотели бы обратить внимание на микроуровень безопасности – уровень человеческих интеракций. Именно на этом уровне формируется субъективная оценка рискованности, либо безопасной комфортности жизни конкретного индивида. В большинстве своем, и макрориски внешней среды преломляются в сознании индивида через общение с себе подобными. Микроуровень безопасности можно было бы обозначить как поведенческая безопасность, микробезопасность. Не только положение, защищенность, комфортность в группах детерминирует субъективное относительное ощущение безопасности, но и изменения в самой динамике и специфике социальных ситуаций и интеракций («цепочки ритуалов интеракций» по Р. Коллинзу).

Если показателем безопасности на мезоуровне социальной организации может быть, например, социальное и социально-психологическое самочувствие, то, что же является показателем безопасности на интерактивном уровне? На наш взгляд, это оценка неудовлетворенности, опасности в координатах социального действия.

Неудовлетворенность важнейших экзистенциальных, социальных и метапотребностей, психическое и социальное напряжение и вызываемое недовольство является явственной симптоматикой воздействия факторов рисков. На микроуровне интеракций это неудовлетворенность, вызываемая действиями актора-дезорганизатора, демонстрирующего дезорганизационное поведение, либо недовольство собственным поведением в той или иной ситуации. Данная неудовлетворенность и проявляемое недовольство как следствие воздействия дезорганизационного поведения затрудняет или разрывает социальные связи и отношения между акторами в рекурсивных цепочках ритуалов интеракций, оказывает деструктивное воздействие на различные социальные практики.

Массовое вторжение дезорганизационных рисков в инертную и зачастую малочувствительную даже к макрособытиям рутину повседневности свидетельствует о глубине и размахе дезорганизационных процессов, охвативших все общество.

Человек сталкивается с ситуациями, где он не может:

Человек понимает невозможность участвовать во многих инновационных практиках и их нормализировать, то есть описать на прежде приемлемом и легитимном языке культуры, интернализировать и впоследствии экстернализировать. Он ощущает неудовлетворенность структурными рамочными условиями протекания социальных ритуалов – неудовлетворенность временем, пространством, правилами, собственной ролью в ритуале, количеством извлекаемого или делегируемого реального или символического ресурса и т.д.

Можно выделить следующие структурные основания интерактивного ритуала, являющиеся также независимыми переменными в объяснении его динамики:

  1. время (календарное и социальное);

  2. пространство (физическое, а не социальное);

  3. статусы и роли (социальное пространство);

  4. правила - то, что обозначается как «социальная практика», «праксис» в неомарксистской традиции (Л. Альтюссер, А. Грамши, Д. Лукач) как достижение определенными средствами определенного результата, выступающего одновременно и целью действия, в ментальном плане - как соотнесение ценностей и норм или терминальных ценностей-целей и инструментальных ценностей-средств (М. Рокич, Ш. Шварц, У. Билски), концептуально близко и понятию «методические процедуры» социальных взаимодействий у Г. Гарфинкеля);

  5. информация (вербальная и невербальная);

  6. «организм», «тело» (инкорпорированные социальные практики, «техники тела», кинестика и состояние физическое/психическое);

  7. ресурс, включающий и информацию как его разновидность.

Данные структурные части ритуала интеракции выделялись исходя из принципа комплиментарности и принципа взаимоотсылки, предполагающего подобно коммуникации в системной теории Н. Лумана апелляцию каждой отдельной коммуникации к другой коммуникации, и каждого структурного элемента интеракции к другому элементу этой же интеракции, что позволяет категоризировать и ограничить выделение структурных частей посредством взаимодополнительности и исключения. Та или иная структура всегда представляет собой рамочные ограничения. Как отмечает Р. Будон: «Действие индивида всегда происходит внутри системы ограничений, даже если они более или менее очевидны для субъекта и более или менее жестки»1. И данные общие структурные основания социального ритуала есть ограничивающие условия и координаты социального поведения, «фреймы» пользуясь гофмановской терминологией.

Нельзя не отметить определенные весомые поведенческие сходства, наблюдающиеся в ритуальном поведении человека и других видов и основанные на генетических программах, о чем справедливо напоминают гуманитариям представители различных отраслей биологического знания, но в первую очередь этологи и социобиологи. Именно изучение ритуалов демонстрации агрессии, доминирования, сдерживания агрессии и умиротворения и т.д. у животных видов послужило основой для анализа человеческого поведения у классиков этологии К. Лоренца и Н. Тинбергена, их учеников и последователей И. Эйбл-Эйбесфельдта, Р. Хайнда, Х. Харбаха, Д. Фриза, Б. Пауэлла и др., а также и у известных ученых-популяризаторов (А. Пиз, Д. Моррис и др.).

Взаимопредположение и взаимоотсылка структурных интерактивных элементов социального ритуала проявляется в их некотором «наслоении» друг на друга. Так, например, информация является и видом ресурса и может передаваться кинестически (невербальная информация), информация может быть передана и через акцентуацию на правилах, через статусное поведение и социальную дистанцию, телесный аспект информации может заключаться в преодолении интимной дистанции между участниками интеракции и демонстрации дружеских объятий и т.д. Так или иначе, рекурсивность, опыт предыдущих взаимодействий есть информация, которой располагают акторы в экспектациях поведения во время интеракции и/или коммуникации. Время может рассматриваться как основной поведенческий ресурс в деятельности организации, а количество ресурса исчисляться скоростью движения информации и т.д.

Сами по себе структурные основания социального ритуала интеракции представляют собой сложные, динамические образования. Например, специфика «тела» выступает как: результат инкорпорированных социальных практик, интернализированных социокультурных правил и норм; следствие внешнего управленческого «контроля за телом» (М. Фуко), «записи на теле» (М. Де Серто); следствие особенностей индивидуального развития; и, безусловно, как следствие того и другого в сложной взаимосвязи («техники тела» М. Мосса, «габитус» Н. Элиаса и П. Бурдье). И можно ли назвать специфику «тела» – «следствием» или же «детерминантой»? Где грань между инкорпорированным, генетическими программами, этологическими следствиями экологических детерминант и социокультурными следствиями эволюции человеческой морфологии?

Таким образом, если согласованные, типизированные, соответствующие экспектациям и ситуации, и предполагающие продление и даже возможно сериальность ритуалы интеракции будут соответствовать характеристике социальной упорядоченности и безопасности на микроуровне социальной организации, то проявление опасности соответственно предполагает следующие оппозиционные характеристике упорядоченности черты, «взламывающие» программные коды типизированных ожиданий:

  1. несвоевременность (не то время – «не вовремя», не та его протяженность на интеракцию в экспектациях участников ритуала);

  2. неуместность (не то место, не то положение в пространстве, не то расстояние);

  3. статусно-ролевое несоответствие (не тот статус, не та роль, соответствующие реальной или предполагаемой социальной позиции в группе или обществе в целом, не соответствующие конвенциональности относительно прошедших интеракций, не соответствующие экспектациям статусно-ролевого поведения);

  4. неправильность (не тот набор средств и не та цель), целевая дезориентация;

  5. информационное несоответствие (не та информация, которая бы соответствовала экспектациям, не то ее количество – неинформированность, утаивание информации, излишняя информация, явная дезинформация, противоречащая информация);

  6. физическое и кинестическое несоответствие (организмическое) (не то состояние «тела» – физическое/психическое либо не та конституция, не то расстояние от тела партнера, физическая угроза);

  7. ресурсное несоответствие (не тот ресурс, не то количество, не то качество).

Структурные основания ритуала интеракции предполагают друг друга, но в каждом отдельном случае – ситуации интеракции, могут акцентироваться лишь некоторые элементы структуры и несоблюдение правил и несоответствие ожиданиям также проявляться через некоторые элементы структуры.

Нельзя не отметить, что все элементы ритуализированной интерактивной структуры апеллируют друг к другу и образуют сложные симбиотические аспекты поведения, включающие петли обратной связи между ними в динамике социального ритуала. Можно выделить следующие ментально-поведенческие дуальные аспекты «опасного» дезорганизационного поведения (примеры его проявления в том или ином аспекте даются в виде оценок и утверждений):
Аналитическая таблица структурной и факторной операционализации состояний опасности/безопасности

Таблица 1.

Факторы опасности/безопасности

Дуальные ментально-поведенческие аспекты

(переменные)

Индикаторы

Ресурсный фактор

1.пространственно-ресурсный

2.темпорально-ресурсный

3.статусно-ресурсный

4.ценностно-ресурсный

5.информационно-ресурсный

6.организмически-ресурсный

Мотивы, установки, стереотипы, ценностные ориентации, интересы, симпатии, типы поведения и т.д.

Статусно-ролевой фактор

1.пространственно-статусный

2.темпорально-статусный

3. статусно-ценностный

4.статусно-информационный

5.статусно-организмический

6.статусно-ресурсный




Ценностно-нормативный фактор

1.пространственно-ценностный

2.темпорально-ценностный

3.ценностно-информационный

4.статусно-ценностный

5.ценностно-организмический

6.ценностно-ресурсный




Информационный фактор

1.пространственно-информационный

2.темпорально-информационный

3.статусно-информационный

4.ценностно-информационный

5.информационно-организмический

6.информационно-ресурсный




Темпоральный фактор

1.пространственно-темпоральный

2.темпорально-статусный

3.темпорально-ценностный

4.темпорально-информационный

5.темпорально-организмический

6.темпорально-ресурсный




Организмический фактор

1.пространственно-организмический

2.темпорально-организмический

3.статусно-организмический

4.информационно-организмический

5.ценностно-организмический

6.организмически-ресурсный





Все эти аспекты переплетены между собой сложными причинно-следственными связями, образующими петли обратной связи. Например, утверждение «она понимает, что привлекательна, этим и пользуется» выражает ценностно-организмический аспект, целеполагание в социальной практике, использующей тело как ресурс и, безусловно, предполагает как причину организмически-ресурсный аспект поведения. И наоборот организмически-ресурсный аспект поведения может предполагать как следствие ценностно-организмический, если действительно «она этим пользуется». Как отмечал И. Гофман: «Человеческое тело, подобно любому другому элементу разворачиваемой сцены, может в данное время и в данном месте не соответствовать требованиям поддержания фрейма»1. В данном случае пространственно-организмический и темпорально-организмический аспекты дезорганизационного, нарушающего фрейм поведения находятся в неразрывной взаимосвязи.

Необходимо отметить, что дуальность данных конструктов является лишь удобной аналитической позицией, вовсе не подразумевающей сведение всей полноты и сложности ритуала интеракции к бинарным рамкам.

По мнению И. Гофмана, «… разрушение фрейма является следствием дезорганизации взаимодействия индивида с другими людьми или изменения ключа (key)»2. В нашем исследовании структурные основания ритуала интеракции играют роль общих ключей, а дуальные ментально-поведенческие аспекты социально-ритуального и, в частности, дезорганизационного поведения - частных.

Таким образом, поведенческий риск, опасность в интеракции, можно свести к противоречиям между конвенциональным, ритуализированным характером большинства интеракций, составляющих характеристику упорядоченности на микроуровне и поведением, демонстрирующим отклонения от экспектаций партнера и предполагающим:

Можно ли экстраполировать признаки опасного поведения на другие уровни социальной организации, подобно, например, теории «групповой динамики» К. Левина или теории социального обмена П. Блау? Подобная экстраполяция должна быть проведена с большой долей условности, поскольку деперсонифицированные социальные объекты не обладают способностью к субъективизму чувств и переживаний и акцентуации на телесном аспекте поведения. И если данная экстраполяция на мезоуровень социальной организации возможно является уместной, то для макроуровня социальной организации она требует несколько иного категориального аппарата, не оперирующего понятиями «интеракция», «социальный ритуал» и «ритуальное поведение», как понятиями, немыслимыми для анализа динамики социальной системы и ее крупных подсистем. В свою очередь, понимание социальных систем как систем коммуникаций, не позволяет устанавливать значение равенства между явлениями коммуникации и интеракции и сближать, например коммуникативное действие (Ю. Хабермас) и, в целом, коммуникацию в социальной системе. Но дело не только в процедурах, но и в специфики самого социального субъекта. Например, необратимое и конечное время индивида онтологически отличается от обратимого «надындивидуального» длительного времени социальных институтов.

Взаимодействие крупных социальных субъектов, так или иначе, опосредуется взаимодействием относящихся к ним акторов, участвующих в их операциях. И в данном виде операции социальной системы или ее подсистем выступают как формализованные субъект – субъектные отношения коллективных акторов, выражающиеся в субъект – субъектных отношениях акторов индивидуальных. Во многом формализованные и безличные (даже не предполагающие интеракций – социальных взаимодействий «лицом к лицу») операции индивидуальных акторов как операции деперсонифицированных социальных субъектов также ритулизированны и куда более жестко, чем ритуализированность взаимодействий межличностных. Так правила и нормы деловой переписки и делопроизводства содержат множество структурных рамок, касающихся их: своевременности; адресности; норм этикета, учитывающих, в том числе, и социальное положение получателя; требований, предъявляемых к количеству и качеству информации; целей и средств их достижения, предполагаемых или предлагаемых получателем или отправителем и т.д. Что же касается операций системы/организации выражающихся в межличностных взаимодействиях, то и в данном случае нормы и правила делового этикета или, например, дипломатического этикета строго формализованы и не предполагают большой степени вариативности, поведенческих новаций или экспрессивности поведения, которые возможны в межличностных неформальных взаимодействиях.

Все вышесказанное позиционирует наш взгляд на операцию в социальной системе не как на деперсонифицированную коммуникацию с актором и реципиентом в качестве источников непредсказуемости, неадекватности и случайности (в системной теории Н. Лумана). Возможна и иная перспектива – рассмотрение «деперсонифицированных» коммуникаций как естественное следствие рационализации и реификации интерактивных операций, либо операций, включающих интерактивного посредника (гонца, поручителя и т.д.), о чем свидетельствует исторический опыт генезиса современных нам коллективных акторов, составляющих систему общественного разделения труда. В философии науки и техники небезызвестен «органицистский» и «антропоцентричный» взгляд на генезис механических систем как экстраполяцию свойств живой системы – человека (механизм гидравлики как проекция гидравлики человеческого тела). Представляется вполне допустимым предположение о том, что многие обезличенные операции в социальной системе суть «выхолощенные» и рационализированные формы (усложнившиеся и дифференцирующиеся в ходе социальной эволюции) некогда интерактивных социальных ритуалов и ритуалов взаимодействия с минимальным количеством посредников.

Таким образом, уступаю соблазну подобной экстраполяции, мы отмечаем, что социальная система и ее подсистемы воспринимаются индивидом как интерактивно «неконтролируемые», «неадекватные», «опасные» в случаях, когда их поведение оценивается как:

1) несвоевременное;

2) «неуместное»;

3) несоответствующее статусно-ролевой структуре;

4) неправильное, безнравственное и т.д.;

5) информационно несоответствующее;

6) не учитывающее организмических особенностей и/или ограничений;

7) ресурсно-несоответствующее.

Однако следует подчеркнуть, что данное рассматривающееся как дезорганизационное поведение в другой социальной ситуации может быть инновационным. В условиях социального реформирования, особенно при определенном радикализме проводимых реформ, реакции, как отдельного индивида, так и всего общественного сознания преломляются через их соответствие/несоответствие данным рамочным условиям.

Таким образом, мы можем выделить следующие основные факторы, посредством которых опасность и безопасность воспринимаются индивидом как таковые:

  1. Темпоральный фактор;

  2. Пространственный фактор

а) фактор физического пространства;

б) статусно-ролевой фактор (фактор социального пространства);

  1. Ценностно-нормативный фактор;

  2. Информационный фактор;

  3. Организмический фактор;

  4. Экономический фактор.

Главный вопрос данной коллективной работы: что такое «общество безопасности»? Применительно к уровню социальных ритуалов интеракций, это общество где индивид в своей микросреде, в процессе интерактивного взаимодействия может себе позволить:

Именно в переходную эпоху, при размытости прежде стабильной статусно-ролевой структуры, проблематичности конвенциональных ценностей и норм расцветает поведенческая неадекватность. Безусловно, эта неадекватность детерминируется не только социальной дезорганизацией, она имеет объективные причины в специфике социальных изменений самого современного общества. Но именно в переходный период «продукт» социализации в подростковый, юношеский период страдает «поведенческим идиотизмом», не зная элементарных социальных интерактивных ритуалов, как извиниться, как поздороваться, когда промолчать. Общество безопасности это то общество, где неформальным нормам человеческого взаимодействия уделяется внимание не меньшее, чем формальным, где поведенческий плюрализм имеет неформальные ограничения в нормах человеческого общежития, где могут по-разному относится к полицейскому, но точно знают, как нужно к нему обращаться.

1.3. Война и общество безопасности: корреляция понятий
В современном мире война и безопасность неразрывно связаны друг с другом. В начале XXI века мировое сообщество стало более привержено идеалам мира и правовым нормам. В ре­зультате применение силы требует все более серьезного оправдания. Поэтому сегодня любая война пре­подносится как средство поддер­жания мира и защиты прав чело­века, как средство достижения безопасности. Любое насилие оказывается обусловленным человеколюбием, а любая интервенция – соображе­ниями гуманизма1. Следовательно, современная война не мыслима в отрыве от процесса обеспечения безопасности. Вместе с тем и безопасность на приемлемом уровне сегодня не мыслима без войны. Отсюда следует, что тот, кто практически или научно заинтересован в обществе безопасности, не может игнорировать этот факт.

В предложенной вниманию статье мы попытаемся ответить на вопрос, почему обеспечение безопасности в ближайшей перспективе будет невозможно без войны, почему война будет одним из инструментов общества безопасности. Дать ответ на этот вопрос нельзя без общего представления о том, что же есть общество безопасности. Поэтому в начале нарисуем контуры теории общества безопасности, а далее постараемся сформулировать ответ на главный вопрос настоящей статьи, который, безусловно, представляет часть данной теории.

Общество безопасности, исходя из его базовой дефиниции, – это общество, защищенное от реальных и потенциальных угроз. Следовательно, это общество, функционирующее в среде, где существуют или могут появиться те или иные угрозы1. Напротив, общество, которое функционирует в среде, где нет и не может появиться каких-либо угроз, нельзя назвать обществом безопасности. Общество безопасности – это продукт наличия реальных и потенциальных опасностей и угроз. При этом не все угрозы могут способствовать формированию общества безопасности. Наверное, говорить об обществе безопасности мы может только тогда, когда угрозы количественно и качественно превышают некоторый уровень.

Исследуемый тип общества, на наш взгляд, в лучшем случае способен гарантировать относительную, а не абсолютную безопасность. Под абсолютной безопасностью мы понимаем нейтрализацию всех угроз, тогда как под относительной безопасностью – нейтрализацию части угроз. Невозможность достижения абсолютной безопасности стала нормой и долговременной реальностью даже для самых могущественных обществ. Сегодня задачей таких обществ является не обеспечение абсолютной безопасности, а всего лишь достижение более или менее приемлемой степени уязвимости2.

Защищенность от угроз предполагает два режима: автономный и неавтономный. Автономный режим заключается в том, что общество обеспечивает свою безопасность благодаря собственным возможностям и способностям. Неавтономный же режим – это обеспечение безопасности с помощью внешних сил. Современные тенденции таковы, что сокращается число обществ, способных обеспечить свою безопасность в автономном режиме. Наиболее вероятно, что внешней силой выступит общество, которое будет обладать мировой гегемонией. Подобное утверждение имеет два обоснования.

Первая причина – это отсутствие двойного подчинения. Общество-гегемон всегда несет ответственность по поддержанию глобальной безопасности, под которой понимается защищенность от угроз, оказывающих эффект на всех мировых акторов. В ответ другие общества возлагают на себя некоторые обязательства, главным из которых является ограничение самостоятельности при принятии решений. Следовательно, общества, выбравшие для обеспечения своей безопасности не гегемона, ограничивают свою самостоятельность вдвойне. Они подконтрольны как обществу, обеспечивающему их безопасность, так и обществу-гегемону. Общеизвестно, что тот, кто предоставляет наиболее ценный продукт, получает особое право вмешиваться в некоторые области деятельности своих контрагентов. Например, Дж. Гэлбрейт в свое время писал, что с деньгами связано особое право на то, чтобы знать и даже подсказывать, как их использовать1. Сегодня же безопасность для многих приобретает все большую ценность. В результате те, кто ее предоставляет, приобретают право участвовать в деятельности тех, кто ее получает.

Вторая причина заключается в превосходстве возможностей и способностей общества-гегемона. Верхнюю позицию в мировой иерархии общество-гегемон никогда не занимает случайно. Такая позиция невозможна без огромных политических, экономических, военных, научно-технических и социокультурных ресурсов. Общество-гегемон всегда вследствие этого может более эффективно обеспечить безопасность любого уровня. Таким образом, надежды на более эффективное обеспечение безопасности и возможность избежать двойного подчинения заставляют общества в большей степени обращаться к обществу-гегемону.

Концептуализация общества безопасности должна включать и формы нейтрализации угроз. Нейтрализация имеет две основные формы: упреждение и предотвращение. Упреждение – ответное действие на неминуемую угрозу, тогда как предотвращение – это акция недопущения самого возникновения угрозы. Так, удар Израиля в июне 1967 года, нанесенный по арабским вооруженным силам, которые к тому времени завершали передислокацию, был примером упреждения. Удар же Израиля в 1981 году по атомному реактору «Осирак» с целью недопущения появления у Ирака ядерного потенциала являлся примером предотвращения угрозы. Аналогичным образом, нападение США на Ирак в 2003 году, возможно, диктовалось потребностью предотвращения будущей серьезной угрозы, но никак не упреждения неотвратимой угрозы удара с иракской стороны1.

Обоснование тезиса о том, что общество безопасности, исходя из современных мировых тенденций, построить и сохранить без войны будет практически невозможно, требует и определения понятия «война». Термин «война» имеет два центральных значения. Во-первых, война – это состояние или положение дел противоположное миру. Во-вторых, война – это и один из видов военного конфликта. В первом случае война – это акт взаимного примене­ния насилия крупными социаль­ными группами с использованием оружия. Под насилием мы пони­маем любые действия, направлен­ные на лишение жизни, здоровья, свободы и имущества представите­лей противостоящей стороны. Вза­имность предполагает, что на наси­лие одной из сторон ответом дру­гой будет также насилие. Каждая из противостоящих сторон с помощью насилия пытается вынудить другую исполнить свою волю2. Война – это не акт взаим­ного применения насилия между отдельными индивидами или инди­видом и группой. Война – это акт взаимного применения насилия большими коллективными образо­ваниями. Использование оружия обеими сторонами также выступает одной из главных характеристик войны. Оружие – это любые сред­ства, которые могут привести к смерти, кроме физической силы и психологического воздействия.

Во втором случае война – это один из видов военного конфликта. Число жертв со стороны участвующих в борьбе (комбатантов), которое исключает таковые среди мирного населения, является в исследованиях войны одним из важнейших критериев классификации. Исходя из такого критерия, военный конфликт может иметь две формы: форму вооруженного конфликта и форму войны. Вооруженный конфликт становится войной тогда, когда число жертв достигает одной ты­сячи человек, при этом не важно, будут они с одной из сторон или с разных. В дальнейшем мы в термин «война» будем вкладывать первое значение, т.е. понимать под ней акт взаимного примене­ния насилия крупными социаль­ными группами с использованием оружия, подводя под это определение все формы военного конфликта.

Тезис о том, что в ближайшем будущем достижение общества безопасности невозможно без войны базируется на двух факторах. Во-первых, в современном мире происходит разрушение условий или «скреп», которые на предыдущих исторических этапах в какой-то степени сдерживали войны. Во-вторых, проявляется ряд тенденций, которые делают связь между войной и обществом безопасности неизбежной.

На наш взгляд, происходит разрушение экономических и политических (возможно, и культурных) «скреп», препятствующих войне. Увеличение материальных потребностей и потенциальных возможностей для их реализации всегда служили эффективным средством против войны. В свое время Ж.Ж. Руссо писал, что при повышении объема требований у человека уменьшаются как стремление, так и способность вести войну1. Г. Трайчке отмечал, что распространение либеральной идеологии превращает все большее количество людей в существ, которых волнует лишь то, как дешевле купить и дороже продать2. Но в условиях современного экологического кризиса всеобщее стремление к постоянному повышению материального благосостояния наталкивается на естественные пределы1. Материальный прогресс становится привилегией избранных. В результате все труднее становится удержать в рамках «миролюбивости» общества, не попавшие в этот круг, обещая им материальные блага.

Демократия также представляется как одно из средств сохранения мира. Со­гласно теориям демократического мира, демократии никогда (или как правило) не воюют друг с другом2. Выдвигаются две основополагающие причины подобного явления3. Первая заключается в том, что круг институтов и лиц, принимающих решения по внешнеполитическим вопросам, руководствуется теми же нормами и ценностями, которые укоренились при разрешении кон­фликтов в сфере политики внут­ренней. Вторая причина состоит в том, что внутриполитические огра­ничения, такие как разделение вла­стей, система сдержек и противове­сов, необходимость поддержки возможных решений населением, замедляют или ограничивают при­нятие радикальных решений, осо­бенно решения о начале войны. Лидеры демократического государ­ства понимают, что перед руково­дителями других демократий стоят аналогичные ограничения. В ре­зультате остается больше времени для мирного урегулирования и меньше опасений подвергнуться внезапному нападению.

Но демократия все чаще начинает вступать в противоречие с экономическим прогрессом. Сегодня проект всеобщей демократизации как способ достижения мира все больше оказывается под угрозой, так как он препятствует технологическому развитию, самостоятельности экономики и отдельных корпораций. Современная технология создает средства, с помощью которых мощные организации в состоянии осуществлять контроль над деятельностью людей4. Следовательно, повышается вероятность создания авторитарного или тоталитарного государства. Повышается соблазн перед теми, кто контролирует правительство, использовать современные технологии для усиления и пролонгации своей власти. Чтобы этого избежать, необходимо либо ограничить развитие технологий, либо ограничить развитие демократии. Ограничение технологий в их развитии замедлит экономический прогресс, остановит повышение уровня жизни и может вызвать социальное недовольство. Ограничение демократии может стать более предпочтительным выходом в условиях процветания общества потребления.

Демократия дает возможность менее успешным в условиях существующего социального порядка группам создавать объединения политического давления, так называемые распределительные коалиции. Их главная цель – это заставить государство гарантировать и финансировать различные компенсационные выплаты. Иначе, это попытка компенсации неудач, постигших данные социальные группы. Согласно М. Олсону, государство, стремясь удовлетворить требования распределительных коалиций, все глубже вмешивается в хозяйственную деятельность. В результате уменьшается экономическая отдача и, следовательно, национальное благосостояние, что в свою очередь затрудняет финансирование уже установленных законом различных компенсационных выплат, тем самым заставляя государство еще больше вторгаться в экономику1. Таким образом, это еще одна форма противоречия демократии и экономического прогресса.

Демократия противоречит корпорациям, функционирующим на недемократических принципах. Сохраняется противоречие между системой предприятия и политической системой. Политическая демократическая система предполагает суверенитет народа, свободно выбирающего и смещающего правителей и участвующего в принятии важнейших решений. Но на предприятии персонал не выбирает руководство и, как правило, не участвует в решениях2. Сегодня глобализация наделяет корпорации огромными возможностями в мировом масштабе. Маловероятно, что государства будут способны отстоять демократические принципы.

Глобализация также увеличивает степень экономической взаимозависимости между обществами. Существует распространен­ное мнение, что вероятность воен­ного конфликта меньше, когда страны сильнее зависят экономиче­ски друг от друга1. На наш взгляд, позиция Э. Тоффлера в этом вопросе более соответствует истине. Для него со­временная экономическая взаимозависимость стран не снижает ве­роятности войны между ними. Наоборот, усиливающееся экономическое соперничество становится лишь дополнительным поводом к развя­зыванию военного конфликта.

Экономическая взаимозависи­мость не обязательно снижает уро­вень опасности в мире. Иногда ее действие совершенно обратно. Взаимозависимость означает, что страна A не может предпринять действий, не вызвав реакции и по­следствий в странах B, C, D, и так далее. Чем сильнее взаимозависи­мость, тем больше стран в нее втя­нуто и тем сильнее и разнообразнее последствия. Становится невоз­можным учесть все последствия первого или второго порядка от тех или иных решений. Возрастает роль случайности. Взлетает риск непредвиденных последствий. Множатся просчеты2.

Увеличивается разрыв в уровнях экономического развития отдельных регионов внутри национальных государств. Во многих государствах мира сегодня существуют регионы с различ­ным уровнем экономического раз­вития. В них процветающие регионы больше отдают, чем получают. Их лидеры все больше стремятся к тому, чтобы отказаться от дотиро­вания отсталых регионов. Послед­ние же заинтересованы в сохране­нии имеющегося способа существования. Богатые регионы рано или поздно бросят вызов национальной власти, и тогда нет причин считать, что эта власть отнесется к ним «мягко». Противоречие между раз­витыми и отсталыми регионами способно вылиться в гражданский военный конфликт1.

Наиболее высока вероятность конфликта национального правительства с регионами, которые богаты природными ресурсами. Люди, живущие в таких районах, имеют мощнейший экономический стимул для создания отдельного государства2. Отдельное государство позволяет полностью оставлять доходы от ресурсов в том регионе, где они разрабатываются. Также отделение региона позволяет в большей степени контролировать негативные последствия разработки ресурсов, например, экологический ущерб. В условиях истощения природных ресурсов экономический стимул к независимости многократно возрастает. Уже сегодня мы имеем ряд случаев в мире, показывающих стремления к независимости тех регионов, которые богаты ресурсами.

Хороший пример, иллюстрирующий связь между ресурсным богатством и сепаратизмом, дает индонезийская провинция Ачех (Aceh) на севере острова Суматра3. По ряду признаков она никак не могла стать местом сепаратистского восстания. Ачех играла важную роль в свержении голландского колониального правления в 1940-х годах и установлении Индонезийской республики. Население провинции исповедует ту же религию и говорит на том же языке, что и большинство населения Индонезии. Ачех имела один из самых высоких темпов экономического роста в 1970-х – 1980-х годах. К концу 1990-х годов доход на душу населения был выше, чем в среднем по стране.

Несмотря на это в 1976 году начало формироваться сепаратистское движение. Произошло это именно тогда, когда началась промышленная разработка газовых месторождений. Предприятия газовой промышленности начали вызывать недовольство местного населения. Газодобыча в провинции потребовала переезда сотен семей и нескольких сельских населенных пунктов, привлекла тысячи иммигрантов, приводила к периодическим газовым утечкам и химическим выбросам, а также требовала повышенного военного присутствия.

Но все же главным источником недовольства было убеждение, что рабочие места и доходы несправедливо распределялись по отношению к жителям провинции Ачех. Эта причина послужила оправданием деятельности сепаратистского движения известного как GAM (Gerakan Aceh Merdeka). Пропаганда GAM основана на мысли, что если провинция Ачех приобретет независимость, то ее жители станут такими же богатыми как граждане Брунея – небольшого султаната на острове Борнео, который имеет большие нефтяные запасы. К концу 1990-х годов GAM приобрело широкую поддержку среди местного населения провинции Ачех.

Частично примером служит и гражданская война в Судане1. В 1983 году президент Судана своим решением обострил отношения между мусульманским Севером и христианским Югом. Это решение заключалось в передаче недавно обнаруженных нефтяных ресурсов на Юге под юрисдикцию Севера, а также строительстве нефтеочистительных заводов на Севере, а не на Юге. Народно-освободительная армия Судана (SPLA) обвинила Север в воровстве ресурсов Юга и потребовала остановки работ на трубопроводе, соединяющем нефтяные месторождения Юга с заводами на Севере. В феврале 1984 года нефтяная разведывательная база была атакована, что привело к приостановке реализации этого проекта. Правительство отреагировало жестокой карательной кампанией. К настоящему времени конфликт унес около двух миллионов жизней. Примеры дают и богатые страны. Так, в начале 1970-х годов, когда возросла ценность нефти Северного моря, в Шотландии возникло движение за независимость2.

Лидирующие позиции в мировом развитии постепенно переходят к новым политическим субъектам. Мировая система, в которой главным компонентом является национальное государство, уступает место системе, где таковым становится город-государство. Многие сегодняшние государства-нации расколются или трансформируются, а лидерами прогресса станут города-государства вроде Сингапура1. В настоящее время растет число исследований, посвященных особенностям развития городов-государств. Так, например, уникальное развитие города Дубай все чаще и чаще привлекает исследовательское внимание2. Трудно сказать, каким будет отношение к войне этих новых политических субъектов. Остается много вопросов о том, как будет выглядеть военная политика городов-государств недалекого будущего, как они будут обеспечивать свою безопасность и пр. Эти проблемы, которые, по нашему мнению, должны стать неотъемлемой частью потока исследований общества безопасности, мы поднимем в последующих работах.

Улучшение материального благополучия стало целью для большинства обществ. Но в таких условиях обеспечить мир становится очень сложным. Не бедность, а стремление разбогатеть ведет к росту насилия. Причем не важно, успешно или нет подобное стремление. Чем сильнее человек борется с бедностью, болезнью, невежеством, тем в большей мере он борется с другими людьми3. Как не парадоксально, но бедное общество, не имеющее целью победить бедность, в меньшей степени склонно к насилию.

Стремление разбогатеть повышает склонность к насилию не только среди бедных, но и среди богатых обществ, которые пытаются стать еще богаче. Насилие может быть направлено не только вовне, но и применяться внутри страны. Например, при британском правлении насилие чаще всего наблюдалось в экономически развитых провинциях Индии. После достижения независимости вероятность насилия осталась более высокой в индустриализованных и урбанизированных регионах, нежели в самых отсталых и слаборазвитых областях Индии1. Пример дает и Франция, в которой те области, где больше всего был заметен прогресс, стали основными очагами революции2.

Чем выше уровень образования общества, тем выше должна быть степень экономического развития и эффективнее работать правительство. В противном случае образование становится непродуктивным социальным фактором в смысле повышения степени вероятности обращения к насилию3. Это связано с тем, что высокообразованные люди имеют большие стремления и предъявляют правительству более высокие требования. Культивирование образования и его свобода в обществе, которое не готово удовлетворить стремления образованного населения и имеет слабое правительство, более вероятно может столкнуться с актами насилия. Сегодня во многих обществах наблюдается подобным дисбаланс, который может способствовать только нарастанию насилия.

Ухудшение экологии также увеличивает вероятность военных столкновений. Нарастание экологического кризиса, которое признано многими исследователями, ведет к неизбежному росту как традиционных ресурсных4, так и новых экологических конфликтов5. Вторые отличаются от первых тем, что вызваны экологическим, а не физическим, геополитическим или социоэкономическим дефицитом6. Экологический конфликт – это конфликт, вызванный экологическим дефицитом, который означает обусловленное человеческой деятельностью нарушение способности того или иного ресурса к восстановлению. Экологический дефицит, в свою очередь, является результатом переиспользования возобновляемого ресурса (истощение/количественное ухудшение) или перегрузки его способности к «самоочищению» (загрязнение/качественное ухудшение)1.

Экологический дефицит уменьшает доходы правительств, так как создает сельскую бедность и перемещает людей в города, где они требуют продовольствие, жилье, транспорт, энергию и рабочие места. В ответ на увеличение городского населения правительства вводят субсидии, которые истощают доходные статьи бюджета, искажают цены и служат причиной «неправильного» размещения капитала, что в свою очередь препятствует экономической производительности. Экологический дефицит увеличивает расходы правительства. Например, чтобы смягчить социальные последствия, вызванные деградацией воды, почвы и леса, правительства вынуждены тратить огромные суммы на промышленность и инфраструктуру: на новые дамбы, ирригационные системы, заводы по производству удобрений и программы восстановления лесных массивов.

Расширяющаяся пропасть между государственными возможностями и требованиями к нему, наряду с «неправильно» направляемым экономическим вмешательством, которое такую пропасть вызывает, усиливает повод для народного и элитного недовольства, увеличивает конкуренцию между элитными группами, размывает государственную легитимность. Государство, в котором сокращаются доходные статьи бюджета, повышается спрос на его услуги и идет борьба между элитными группами, более уязвимо к вызовам политических и военных оппонентов. В итоге создаются стимулы для обращения к насилию. Уже сейчас экологический дефицит способствует военным конфликтам во многих частях развивающегося мира. Эти конфликты – первые признаки будущего роста насилия в мире, которое будет вызвано или усилено экологическим дефицитом.

Резюмируя вышеизложенное, можно сказать, что разрушение «скреп» и мировые тенденции, указанные выше, делают маловероятным построение и поддержание общества безопасности без войны. Проявление каждого из этих факторов само по себе увеличивает вероятность войны. Их же совместное действие удваивает эту вероятность.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации