Кураев А. Не-американский миссионер - файл n1.doc

Кураев А. Не-американский миссионер
скачать (698.4 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc3656kb.07.02.2007 22:06скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32
не-американский миссионер

церковь в университете

материалы к реферату на тему «религия и наука»

КАК ИНКВИЗИЦИЯ ПОМОГЛА НАУКЕ

Вопросы, уводящие от стереотипов

Чего нет в Библии?

Аскетизм и наука

Доброе слово об инквизиции

Вера научных революционеров

ВО ЧТО ВЕРИТ УЧЕНЫЙ?
НАША БРАНЬ НЕ ПРОТИВ НАУКИ: КЛОНИРОВАНИЕ И ЦЕРКОВЬ

Беседа о медицинской этике

Зачем нужна биоэтика?

Зачем врачу знания о религии?

Опиум для народа?

Аборт: чистка или убийство?

Эвтаназия – грех языческих королей

СПИД - от Бога или диавола?

Гомеопатия?

В ЗАЩИТУ КОМПЬЮТЕРА
Человек и его компьютер или компьютер и его человек?

Патриархи и Интернет

Проблемы церковного интернета

Можно ли скрывать свое имя?

О пожаре в Останкино

Компьютер и идол

Реален ли электронный концлагерь?

Молитва для компьютера
РАЗГОВОР В УНИВЕРСИТЕТЕ

Богословие в университете?

Как избегать конфликтов?

Грех слепой веры

Христос, догматы и Лев Толстой
Культура теологической мысли как часть образовательного универсума

Умеете ли Вы читать?

Логика «стремительного домкрата»

Фабрика силлогизмов

Философ перед молодыми инквизиторами

Бескультурье и его чада

Как говорить с молодыми

«Господь Сам приведет»?

В защиту не-простоты

Как остаться в Церкви?

Почему не любят миссионеров?

О языке церковно-китайском

Искушения миссионера

О сказках

С чего начать изучение богословия?

Святыня в грязи – всегда ли плохо?

О православии для китайцев

О церковных бабушках
КРЕСТ ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ И МИССИОНЕРСКИЙ
ИСПОВЕДЬ СВЕРСТНИКУ
О ПУТИ НЕ-МОНАШЕСКОМ
«ГАРРИ ПОТТЕР» В ЦЕРКВИ: МЕЖДУ АНАФЕМОЙ И УЛЫБКОЙ
«Властелин колец» глазами православного хоббита
"ЗАКОН БОЖИЙ" И "ХРОНИКИ НАРНИИ"
КАК НАУЧНЫЙ АТЕИСТ СТАЛ ДЬЯКОНОМ
ЦЕРКОВЬ И РОКЕРЫ
ПЕРВЫЙ РОК-КОНЦЕРТ С УЧАСТИЕМ ЦЕРКВИ

КАК ИНКВИЗИЦИЯ ПОМОГЛА НАУКЕ

Уже века этак полтора светские школы выращивают тараканов для подселения их в головы учеников. Один из самых откормленных тараканищ – это тот, который окапывается где-то в районе левого уха и своими усами раздражает ту нейронную цепочку, с помощью которой вышколенный человек твердит: «Наука и христианская догматика несовместимы!!! Наука рождалась, преодолевая яростное сопротивление церковных мракобесов! И только по мере высвобождения людей от оков средневековой схоластики родилась научная мысль!».

Этот словесный поток настолько привычен (ибо начал он свое журчание еще в дореволюционных школах – тем самым и готовя «великий переворот»), что желания проверить его кажущуюся «гармонию» с помощью «алгебры» (то есть – логики и истории) не возникает.

А ведь даже в этих привычных штампах есть доля истины, которая – при серьезном отношении к себе – способна освободить сознание от чар атеистической пропаганды. Эта доля истины в том, что наука и в самом деле рождается по мере выхода человечества из средневековья.

Ну, а теперь - вопросы.

Первый – если наука рождается в некую эпоху, значит, она не всегда сопутствовала человечеству? Человек же вcегда интересовался окружающим его миром. Всегда старался познать его. Но научный способ познания мира появился не с рождением человека, а с рождением науки. Значит, наука - это не просто стремление что-то узнать о мире, а познание с помощью определенных методов. Значит, есть несколько путей познания мира человеком, и наука есть лишь один из них. Этот путь замечательно эффективен. Но – универсален ли? Подходит ли он для разрешения всех проблем, возникающих при познании человеком своего места в мире? Решал ли человек хотя бы некоторые из своих проблем на вненаучных путях? И всегда ли эти, вненаучные и донаучные обретения находятся в отношениях взаимоисключения с решениями, обретенными в ходе строго научного поиска?

Второй вопрос – если наука родилась на некотором этапе исторического развития человечества, может ли она находиться лишь в отношении конфликта с тем миром, который ее и породил? Конечно, в определенную минуту ребенок прилагает усилия, чтобы выбраться из лона матери, а мать прилагает усилия к тому, чтобы вытолкнуть ребенка из себя. Но значит ли это, что отношения ребенка и его матери должны быть описуемы только в терминах конфликтологии? Если наука родилась на выходе из мира средневековья – значит, именно в этом мире она как минимум была зачата и выношена…

Третий вопрос - наука1 рождается в минуту выхода из средневековья всего человечества, или только некоторой части его? Если только части – то, может, средневековая история именно этой части была в чем-то специфична? Если наука рождается на исходе именно западного мира из своего средневековья – не значит ли это, что именно в западном средневековье (в отличие от индийского или арабского) было что-то, что способствовало рождению науки?

Четвертый вопрос – если наука противоречит именно христианству, то отчего же другие культуры не привели к рождению науки? Отчего только христианство с его якобы глубочайшей антинаучностью создало культуру, в которой и произошла научная революция XVI-XVII веков?

Пятый вопрос – если научная революция происходит на исходе европейской культуры из средневековья, то на выходе к чему же она именно произошла? Ведь мало сказать, что нечто произошло при выходе из молельной комнаты. Интересно узнать, что за комната начиналась за порогом молельной. Был ли там танцевальный салон или библиотека, ванная или лаборатория? Куда шел выходящий? И с субъективной точки зрения - куда он сам намеревался войти, открывая новую для него дверь? Был ли он уверен, что покидает храм, или же, напротив, полагал, что просто из одного придела переходит в другой?

Все эти вопросы сводятся к одному: почему Коперник, Галилей, Ньютон и Декарт были христианами? Почему не буддистами? Не мусульманами? Не конфуцианцами? "Можно задать вопрос, почему открытие Коперника не было предвосхищено древними греками? Готовый ответ, что Коперник был гением, на самом деле - обычный уход от вопроса, тем более потому, что среди древних греков не было недостатка в гениях как раз в астрономии" (С. Яки)2.

Наука – не там, где человек просто интересуется природой. Наука – не там, где человек даже верно фиксирует те или иные природные феномены или высказывает гипотезы, которые потом оправдываются. Оленевод едет по тундре и поет песнь, слагая ее по принципу “что вижу – о том пою”. Все в этой песне может быть верно: снег и в самом деле белый, а олешки и в самом деле быстрые… Но, несмотря на всю правдивость этого текста, назвать его научным нельзя. В науке принято демонстрировать не только пойманную щуку, но и удочку и наживку, на которую рыба была поймана.

Наука есть там, где предлагаются четко осознанные, отрефлектированные методы сбора и проверки информации и суждений. В исследовании природы первыми такими методами стали метод экспериментирования и метод математического моделирования физических процессов. И оба этих метода появляются как раз на стыке XVI-XVII веков.

Науку надо отличать от пранауки, от натурфилософии. Набор донаучных знаний был более-менее одинаков в разных древних цивилизациях (плюс-минус два открытия). Но почему «рвануло» именно в Европе?

Можно, конечно, триумфалистски описать историю науки – от Индии к Китаю, от Египта в Грецию и арабам, а затем в Европу. Но как быть в этом случае с мучительными агониями, заполняющими пропасть между ними? Почему везде, кроме Европы, наука оказалась хилым ребенком, умершим вскоре после родов?

Почему китайцы не использовали свои открытия? "В самой духовной подкладке восточной культуры отсутствовало нечто важное, что-то такое, благодаря чему Запад смог породить технологию"3.

Так почему – Запад? Почему - не раньше? Почему – не в другом месте, а именно в Европе? И - в какой Европе? В Европе еще христианской или же в Европе уже светской, расхристанной?

Чтобы понять то, что происходило в Европе XVI-XVII веков, надо обратиться ко временам гораздо более древним.

Мы знаем, что культура Средневековья была христианской. Что значит – в ее основе лежала Библия. А вот в основе Библии лежит весть о том, что единственно значимой связью (религией) является связь души и Бога. Бог Библии надмирен, то есть – надкосмичен. Он не часть космоса и не олицетворение его стихий. Он – не Солнце, а Создатель Солнца. Он – не Луна, а Творец Луны.

Библейские пророки предостерегают от идолопоклонства, то есть от поклонения тому, что тварно, тому, что не-Бог. Язычник же в каждом природном процессе предполагает душу и действие некоего божка. Чтобы отучить людей от анимизма (”все полно богов”), Библия решает в жертву религии принести эстетику. Не любуйся миром, не увлекайся им. Сначала пойми, что мир и Бог – не одно и то же и что твоя первая любовь должна быть – ко Творцу. Ни одной пейзажной зарисовки, ни одного портрета нет на страницах Библии. Ее мир создан скорее инженерами, чем художниками: есть инструкция, как построить Ноев ковчег. Но нет его описания. Есть инструкция – как построить храм Соломона, но нет импрессионистских заметок о том, как он “смотрелся”. Есть описание того, как в шесть дней был построен мир – но нет описания прелестей этого мира…

Нет в Библии астральных мифов, которые столь органичны в мире языческих религий. Нет рассказов о том, куда уходит Солнце на ночь, чья рожица на Луне, о том, кто пролил молоко на Млечный путь и о том, от кого же у Большой Медведицы появился медвежонок… Так что, “когда христианство приравнивают к самым диким мифам, я не смеюсь, и не ругаюсь, и не выхожу из себя, я вежливо замечаю, что тождество нельзя считать полным»4.

Вот текст с первой страницы Библии: “И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной [для освещения земли и] для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвёртый» (Быт. 1, 14-19).

О чем он? – Ну, что за вопрос: конечно, это библейский миф о творении Солнца, Луны и звезд. А вот и не «конечно». Это не миф, а полемика с мифом. В Египте и Вавилоне, Финикии и Ханаане Солнце и Луна – это величайшие боги. А с точки зрения библейского автора их религиозный статус столь малозначителен, что даже по именам их можно не называть. Так – «два светила». Две шпаргалки для людей, чтобы те знали, когда на какую работу надо выходить и когда праздновать Единому Богу, создавшему эти лампочки. То, что в этом тексте не употребляются слова «Солнце» и «Луна» означает, что это профанирующий текст. То, о чем мифы говорил поэтическим языком, о том Библия говорить отказывается вообще, демонстративно переходя на инженерную терминологию: «А еще встроил архитектор две системы освещения – одну основную («в начале дня»), а другую аварийную (в начале ночи»)». Все! После этого ни малейшего желания поклоняться лампочкам уже не возникает. Светила – для людей, а не человек – для светил.

И более ничего о звездах из Библии узнать нельзя. Что и позволит Галилею напомнить инквизиторам, что в Библии даже не перечислены по именам “семь светил”, а посему “Библия учит нас тому, как взойти на небо, а не тому, как устроено небо”5.

Итак, именно потому, что Бог Библии надкосмичен, Библия не содержит в себе догматов о природе и ее законах. Что и делает библейскую традицию чрезвычайно пластичной в решении вопросов науки. Ибо ничто так легко не согласуется с чужими и новыми взглядами как молчание. Библия же о природе именно молчит. В христианстве образом Творца оказывается не мир, а человек, Единородным Богу оказывается Сын, а не Вселенная. Эта удаленность мира и человека от Бога позволила создать пространство космологуменов, то есть таких суждений о человеке и мире, которые не принимали сразу религиозного характера и тем самым не навлекали подозрений в кощунстве. Развернутой космологической системы в Писании просто нет. Но это и означало на деле, что для исследователя образовался огромный зазор для свободного исследования по вопросам, которые в принципе оказались не разрешены прошлыми веками. В результате средние века, имевшие одну веру, породили множество философских систем.

Но хотя религиозный человек может жить, не интересуясь космологией, обычный человек и тем более целая культура долго без таковой обходиться не могут. Средневековая культура также включала в себя набор космологических представлений. Но откуда же она могла их почерпнуть, если в Библии таковых не содержится? Средневековье взяло их из своего второго источника – из античного наследия.

Ввиду отсутствия в Библии своей ясной и развернутой космологии, астрономии и физики, средневековый мир пользовался аристотелевской физикой6. Церковь призывала следовать Библии, советовала изучать античных авторов и предостерегала от чрезмерного увлечения ими: "Мы никому не мешаем знакомиться со светской образованностью, если он этого желает, разве только он воспринял монашескую жизнь. Но мы никому не советуем предаваться ей до конца и совершенно запрещаем ожидать от нее какой бы то ни было точности в познании Бога"7.

Дело в том, что наследие древних философов не просто “античное”. Оно еще и “языческое”. И начался многовековой сеанс экзорцизма – изгнания из космологических представлений языческих пережитков.

Чрезвычайно важными для возникновения науки были анафемы, возглашенные в Византии Платону в 11 веке, и Аристотелю в Европе в 13 веке.

Собор на философа-гуманиста Иоанна Итала в 1076 г. провозгласил: "Обещавшимся быть благочестивыми и вводящим бесстыдно злочестивые эллинские учения в православную и соборную Церковь о человеческих душах, о небе, земле и других творениях анафема" (Второй анафематизм). Седьмой анафематизм: "Проходящим эллинские учения и обучающимся им не ради обучения, но и следующим их суетным мнениям и верующим в них как в истинные и учащим им анафема".

Надо ли специально пояснять, что этим отвергается не вообще суждение о существовании душ, неба и земли, а конкретные, язычески-философские, дохристианские воззрения на них? Например, шестой анафематизм императора Юстиниана из его послания патриарху Мине (543 г.) гласит: “Если кто-то говорит, что небо, солнце, луна, звезды и наднебесные воды суть одушевленные и разумные силы — да будет анафема”8.

Отголоски тех споров и анафем церковный человек слышит и поныне. В Акафисте Божией Матери приветствуется Та, Которая "растерзала афинейские плетения". Великим постом мы слышим: "Петр витийствует, и Платон умолче; учит Павел, Пифагор постыдеся. Та же апостольский богословский собор эллинское мертвое вещание погребает и совосставляет мир ко служению Христову"9.

Для Запада же исходным пунктом средневековой науки стало Великое осуждение аверроистов (аристотеликов) 7 марта 1277 г. парижским епископом Этьеном Тампье. Среди 219 анафематствованных тезисов особо примечателен для судеб астрономии пункт 92-й. Он осуждает учащих, будто «небесные тела движутся внутренним принципом, каковой есть душа; они движутся подобно живому существу именно душой и ее устремленностью: потому как животное движется, поскольку стремится к чему-то, так движется и небо». У звезд нет души, значит, их движение должно описываться на языке механики, а не психологии.

Эти анафемы, сокрушившие древние автоитеты, стали событиями, освободившими человеческий разум и поиск. Церковный призыв не придавать значения мнениям древних метафизиков означал, что разум освобождался от пленения прежними натурфилософскими авторитетами. При этом, однако, разум, исследующий природу вещей, в принципе не мог удовлетвориться лишь всецелым подчинением слову Библии просто потому, что ответы Библии не могли заменить наставления отмененных натурфилософов. Значит, ответы на все вопросы нельзя было отыскать только в прошлом: ни в священном (Библейском), ни в античном (языческом). Надо было думать самим. Подчеркиваю: этот вывод порождался именно диалектически-сложным отношением Церкви к церковно-культурному наследию.

И все же Средние века на Западе кончились тем, что сама христианская церковь начала расползаться в нечто аморфно-всеядное. Эпоха Возрождения – это Возрождение язычества. Римские папы, увлекающиеся гороскопами; богословы, в чьих трудах чаще звучит Аристотель, чем апостол Павел… Но XVI век – это век реакции. Здоровой христианской реакции на временную капитуляцию христианской воли и мысли перед приманками языческой плотской и философской вседозволенности. Реформация –это не продолжение Ренессанса, а резкая реакция на него10. Пуританизм Реформации - расплата за культурную вседозволенность предыдущей эпохи.

Переход от Возрождения к Новому Времени – это переход от карнавала к Посту. Это век величайшего религиозного напряжения за всю историю Западной Европы. Это век отнюдь не равнодушный к вопросам веры.

Наука рождается не в стабильную эпоху Средневековья, когда нет вопросов о вере, когда она очевидна и едина для всей Европы. Наука рождается не в пору блюющего раблезианства эпохи Возрождения. Наука рождается не в эпоху просветительского атеизма 18 столетия. Наука умудрилась родиться в самую религиозно-взрывную эпоху – в эпоху Реформации и религиозных войн. Наука рождается тогда, когда в Европе заполыхали религиозные войны… “Секуляризованные”, равнодушные к религии народы религиозных войн не ведут.

Наука возникает в век величайшего религиозного напряжения Европы – в век Реформации и Контрреформы. Это общество сурового кальвинизма, строгого англиканства, время появления движения иезуитов, время государственного протестантизма в Германии и Скандинавии.

Реформация – это раскол, который вновь веру и выбор веры сделал проблемой. О вере стали думать, свою веру стали защищать. И вот эта пора апологетики совпала с порой рождения науки. Случайно? Вопреки?

И еще: в обществе, где любое культурное и общественное движение может нормально развиваться только с санкции Церкви, рождение науки было бы невозможно, если бы ее творцы и их современники воспринимали науку как антицерковный жест. Если бы в этом, отнюдь не безразличном к религиозным вопросам, обществе, появление науки было бы вопринято как событие антирелигиозное или хотя бы не-религиозное - наука в той Европе не возникла бы.

Новая наука разрушала что-то старое? – Несомненно. Но – что? Христианскую веру или «вечную философию» Аристотеля?

Призыв лютеран “Только Писание” был протестом не столько против церковных преданий, сколько против раболепствования перед авторитетами языческих философов. Это – меч, направленный не против Иоанна Златоуста, а против Аристотеля и Гермеса Трисмегиста. Не христианские догмы разрушала Реформация и рождающаяся наука, а догмы языческой философии. Ссылка на Аристотеля стала недостаточной.

Итак, пафос христианской Реформации – это призыв к дисциплине ума, воли и чувств. Этот призыв чужд ли науке?

Общим знаменателем науки и веры в XVI-XVII веках стала идеология аскетизма. Мир, в который выходит Европа из Средневековья (точнее из периода ренессансного кризиса Средневековья) – это мир Реформации. Мир религиозного напряжения.

Реформация в поиске союзников против Рима обратилась к народу. Началась новая волна внутриевропейского миссионерства. И тут оказалось, что обыватель по сути незнаком с христианством. Оказалось, что язычество живет отнюдь не только в кардинальских палатах, но и в крестьянской избе.

Первый отсюда вывод: Европа нуждается в христианских миссионерах не меньше, чем далекий и языческий Китай. А чтобы вести миссию – нужны миссионеры. Священники должны повернуться лицом к народу и стать учителями более, нежели требоисправителями. И тут оказалось, что одни требования предъявлялись к священнику, который лишь повторяет молитвы, записанные за столетия до него в латинском «миссале» («служебнике»), и совсем другие требования надо теперь предъявить к проповеднику и миссионеру11. Прежде всего церковные иерархи присмотрелись к своим клирикам. И в итоге у инквизиции появилась работа. Между 1560 и 1620 годами в Испании у значительной части инквизиционных трибуналов две трети всех расследуемых ими дел составляли дела самих священников (в целом по стране доля таких расследований составляла 40 процентов)12.

Далее внимание было обращено на доброкачественность веры прихожан. И тут оказалось, что крестьяне в католическом священнике видят скорее мага, чем проповедника и учителя. И раз уж протестантизм отверг авторитет священника – то замену ему крестьянин легче находил в давно знакомой деревенской колдунье, нежели в городском профессоре богословия. Но если в священнике он не видел мистической угрозы, то с колдуньей отношения были сложнее: надежда и опаска тут неразличимо переплетались. Охота до ведьм неизбежно оборачивается охотой на ведьм.

Случайно ли совпадение Реформации и охоты на ведьм?13 Полагаю, что нет. Во всех религиях мира есть память о некоем глубинном и «древнем зле» (во «Властелине колец» его разбудили гномы, слишком глубоко зарывшиеся в пещеры). И все же человек Средневековья чувствовал себя в относительной безопасности от этого зла: церковные святыни и святыньки давали ему чувство мистической безопасности.

Однако новорожденный протестантизм решительно отверг эту привычную оборонительную линию. Для Лютера и Кальвина, для Цвингли и Гоббса признание какого-либо места или образа святыми означает лишь признание их изъятыми из обиходного пользования: смысл слова “святой” “подразумевает не реальное присутствие Бога и Божией благодати в месте или образе, а лишь новое отношение к ним человека благодаря тому, что ту или иную вещь он считает напоминающей ему о Боге. Поэтому для Лютера вода в крещальной купели неотличима от той, что плещется в коровьем пойле (крещальная “вода есть вода, ничуть не лучше качеством той, что пьет корова”14). Вообще “в картине мира Лютера и Кальвина нет специальных “сакральных” точек ни в пространстве, ни во времени, ибо сакрально все. В этой картине мира нет онтологически более благородных сфер или менее благородных, презренных низов бытия... С кальвинистской точки зрения, например, в выделениях организма запечатлено Творцом не меньше истины, чем в Писании”15. Для философа это тождество могло означать, что свято - всё. Для более простого человека это означало, что ничего не свято, что крещенская вода обладает защитными свойствами не в большей мере, нежели вода обыденная. А ведь прав был старик Фрейд, утверждая, что самым большим побуждением является не либидо, а потребность в безопасности. Прежние «системы безопасности» были сломаны. Новые появились не сразу.

И – пришел Великий Страх. Интеллектуальная элита Европы открывает для себя мир ночных суеверий народа – мир ведьм. И начинается охота на ведьм. И начинается расцвет инквизиции. И рождается наука.

Ну вот, никак при разговоре о рождении науки не уйти от этого мерзкого слова – «инквизиция». А раз уж речь зашла об инквизиции (а у светских людей всегда речь заходит о ней, стоит лишь упомянуть о Церкви), то задержимся на этой грустной странице церковной истории подольше.

Людей Средневековья постоянно обвиняют в суевериях. Но ведь эти “суеверия” они вычитали не в Библии и не в патристических творениях.

«Законы Хаммурапи» древнего Вавилона гласили: «Если человек бросил на человека обвинение в колдовстве и не доказал этого, то тот, на которого было брошено обвинение в колдовстве, должен пойти к Божеству Реки и в Реку погрузиться; если Река схватит его, его обвинитель сможет забрать его дом. Если же Река очистит этого человека и он останется невредим, тогда тот, кто бросил на него обвинение в колдовстве, должен быть убит, а тот, кто погружался в Реку, может забрать дом его обвинителя»16. Речь идет об «ордалии» – судебном испытании через погружение в воду. Виновного вода обличала тем, что топила; если же обвиняемый выплывал, то это считалось доказательством его невиновности. К Ордалии прибегали, вероятно, лишь в случаях преступлений, угрожающих смертной казнью, особенно же при обвинении в недозволенном волшебстве и прелюбодеянии, если это обвинение фактически не доказано обвинителем и свидетелями: по вавилонским воззрениям, вода как чистая стихия непременно изобличит колдуна и прелюбодейку17. «При этом, - пишет А. А. Немировский, - надо учесть, что Законы Хаммурапи не представляют собой исчерпывающего свода юридических норм; например, в них отсутствуют статьи, касающиеся простейших преступлений — обычной кражи, убийства, колдовства, хотя присутствуют нормы, связанные с обвинениями в этих преступлениях. Очевидно, нормы, касающиеся таких преступлений, считались общеизвестными»18.

В Египте в случае мора «в городе Илифии, пишет Манефон, заживо сжигали людей, которых называли Тифоновыми, и, провеивая их пепел, рассеивали и уничтожали его» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе, 73).

Индийские «Законы Ману» (II век до н.э.) предписывали: «За всякие заклинания, за наговоры на кореньях, за колдовство всякого рода - в случае неуспеха - штраф в двести [пан]» (Законы Ману, 9,290). Наказание было сопоставимо со штрафом за грабеж – около 2 килограмм золота (Артхашастра, 3,17). Однако, если результатом колдовства будет смерть – то смертная казнь колдуну19. Кроме государственного наказания, браминами налагаются религиозные «епитимьи» за такие равные друг другу грехи как «чародейство и колдовство посредством кореньев,.. незажигание священных огней, воровство, неуплата долгов, изучение ошибочных книг и занятие ремеслом танцора и певца» (Законы Ману 11,64 и 66).

Японские законы гласили: «Если кто-либо из-за ненависти изготовит колдовское изображение или письменное заклинание или устно проклянет кого-либо и таким путем вознамерится погубить другого человека, то виновного судить, как за заговор с целью убийства со снижением наказания на две ступени (в делах, касающихся родствеников, наказание не уменьшать). Если в результате колдовства умрет человек, то в любом случае судить как за действительное убийство… Если для колдовства использованы личные вещи государя, то виновного обязательно повесить»20. Другой японский закон содержал «Индекс запрещенных книг»: «Нельзя в частных домах хранить: астрономические приборы, сочинения по астрономии, китайские карты; гадальные карты; китайские военные сочинения; книгу предсказаний; за нарушение этого запрета – 1 год каторги»21.

«Законы Двенадцати таблиц» древнего Рима, составленные в V веке до нашей эры предполагали, что виновный в сглазе мог быть приговорен к смертной казни22. Тексты этого Закона дошли до нас в неполном виде. В Восьмой таблице есть статья (VIII, 8а) начинающаяся с формулировки преступления - «Кто заворожит посевы…» 23, но далее обрыв текста и формулировка наказания отсутствует. Впрочем, эта лакуна восполняется по цитации этого закона Плинием: «По Двенадцати таблицам за тайное истребление урожая назначалась смертная казнь… более тяжкая, чем за убийство человека» (Естественная история. 18,3.12.8-9).

Платон мечтал об обществе, в котором «закон об отравлении и ворожбе будет выражен так:.. если окажется, что человек из-за магических узлов, заговоров или заклинаний уподобился тому, кто наносит другому вред, пусть он умрет, если он прорицатель или гадальщик. Если же он чужд искусства прорицания и все-таки будет уличен в ворожбе, пусть его постигнет та же участь, что и отравителя из числа обычных людей; пусть суд решит, какому наказанию его следует подвергнуть» (Законы 933d). Демосфен «привлек к суду жрицу Теориду и добился этой казни» (Плутарх. Демосфен. 14); Теориду обвиняли именно в чародействе и казнена она была со всей своей семьей24.

Так что вполне уместен вопрос Августина – «Может быть, христиане установили эти законы, карающие магические искусства? Разве перед христианскими судьями был обвинен в магии Апулей25?» (О Граде Божием 8,19).

Русская «Повесть временных лет» под 1071 годом рассказывает о том, как языческие волхвы в верхнем Поволжье убивали женщин, обвиняя их в колдовстве. «Явились два волхва из Ярославля, говоря, что «мы знаем, кто урожай держит». И отправились по Волге и куда ни придут, тут же называли знатных женщин, говоря, что та жито удерживает, а та – мед, а та – рыбу, а та – меха. И приводили к ним сестер своих, матерей и жен своих. Волхвы же прорезали за плечами и вынимали оттуда либо жито, либо рыбу, либо белку и убивали много женщин….». На допросе они пояснили, что убитые ими женщины «удерживают урожай, и если истребим, перебьем их, будет изобилие». Поскольку речь шла о регионе с финно-угорскими традициями, представляется возможным сопоставить этот расссказ с ритуалами мордвы, бытовавшими еще в 19 веке. «Когда наступало время общественных жертвоприношений языческим богам мордвы, специальные сборщики ходили по дворам и собирали всякую снедь, но непременно брали ее у женщин. Обнаженные по пояс женщины, перебросив мешочки и продуктами через плечи, стояли спиной к двери в ожидании сборщиков. Последние отрезали мешочки, укалывая при этом женщину пятикратно в плечо»26.

Арабский путешественник Абу Хамид ал-Гарнати, посетивший Восточную Европу в середине 12 столетия, побывал и в Верхнем Поволжье. Об одном из живущих там племен он поведал следующее: «У них каждые 10 лет становится много колдовства, а вредят им женщины из старух-колдуний. Тогда они хватают старух, связывают им руки и ноги и бросают в реку: ту старуху, которая тонет, оставляют, и знают, что она колдунья, а которая остается поверх воды, - сжигают на огне»27. Подобные «ордалии» (испытания огнем или водой) были в ходу и у славян и у германцев.

Вот франкская «Салическая правда» VI века. Назвать ее памятником христианского права и христианской культуры затруднительно. Это самое что ни на есть традиционное «варварское право» (хоть уже и смягченное влиянием римской правовой культуры и церковной проповеди). И вполне традиционное, «общечеловеческое» отношение к колдовству стоит за его параграфами: «Если кто причинит порчу другому и тот, кому она причинена, избежит опасности, виновник преступления, относительно которого будет доказано, что он допустил его, присуждается к уплате 63 солидов. Если кто-нибудь нашлет на другого порчу или положит на какое-либо место тела навязь, присуждается к уплате 62,5 сол. Если какая-нибудь женщина испортит другую так, что та не сможет иметь детей, присуждается к уплате 62,5 солидов28» (Салическая правда, 19). Германское право привнесло в европейскую судебную уже знакомую нам по вавилонским источникам практику «испытания водою» (Leges Visitgothorum 6,1,3)29.

Так что неприязнь людей к колдунам совершенно независима от христианства…

Теперь переступим столетия и посмотрим на современный мир.

Вот только три из немалого числа отнюдь не-архивных публикаций на эту тему: «В Можайске преступник застрелил сразу двух женщин - 64-летнию Ларису Старченкову и ее 39-летнюю дочь Надежду Самохину За что? Когда убийцу поймали, он спокойно объяснил: "Меня они заколдовали". Вот что рассказал корреспонденту "Труда" супруг Надежды Самохиной Евгений: - Утром, примерно в девять часов Лариса Тихоновна начала готовить завтрак. А мы с Надей еще спали. И тут раздался звонок. Я проснулся и за окном услышал крик соседа: "Прекрати этим заниматься". "А в чем дело?" - спросила Лариса Тихоновна. "Ты соседа заколдовала до смерти, а теперь до нас добираешься..." Затем раздалось несколько хлопков, похожих на выстрелы. Позже выяснится, что их сосед - 51-летний профессиональный фотограф Александр Родионов выстрелил в голову женщины четыре раза. Родионов признался следователю, что, после того как "колдуньи" сюда перебрались, в округе стали, мол, умирать люди. А все его родственники якобы заболели неизвестным недугом. И тогда обратился к знахарке, которая сказала, что навела на них порчу соседка. Самое удивительное, что весь этот бред повторила и вроде бы здоровая супруга преступника. А Евгений все время повторял: "Если бы я не убил этих колдуний, то они убили бы меня". Увы, подобные трагедии "охоты на ведьм" происходят и в других регионах России. До сих пор никто из жителей деревни Знаменки Нижегородской области не может понять, чем 87-летняя старушка не угодила сторожам сельского птичника. Двое парней дважды пытались ее сжечь живьем, решив, что она - колдунья. Женщина чудом избежала гибели, а ее дом сгорел дотла. Дикое преступление было совершено в селе Драбовка Корсунь-Шевченковского района (Черкасская область). В частном доме, принадлежащем 37-летнему местному жителю Михаилу В., возник пожар. Прибывшие на место пожарные обнаружили на веранде обгоревший труп женщины. Позднее ее сожитель признался, что он сжег женщину потому, что она - "ведьма". Причем спалил он еще и черную кошку женщины, которую тоже заподозрил в связях с нечистой силой»30.

"В Конго в июне 2002 года проводился "месяц, посвященный избавлению от колдунов". Увы и ах — это не прикол, это слова племенного вождя Ову Судара. Сей глубокоуважаемый муж с нескрываемой гордостью заявил о том, что лично дал указание подданным заняться резней соплеменников.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации