Тартаковская И.Н. Становление современной российской гендерной системы - файл n1.doc

Тартаковская И.Н. Становление современной российской гендерной системы
скачать (150.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc151kb.03.11.2012 09:25скачать

n1.doc

Лекция 5. И.Н. ТАРТАКОВСКАЯ.
Становление современной российской гендерной системы

Автор: И.Н. Тартаковская.

Содержание


  1. Теория гендерной системы Роберта Коннелла

  2. Особенности советского гендерного порядка: обзор литературы

  3. Роль женщин в советской системе: работающие матери

  4. Советская маскулинность: мужчины на службе государства

  5. Противоречивость советской гендерной идеологии

  6. Трансформация гендерных отношений в постсоветскую эпоху

  7. Контрольные вопросы

  8. Литература

1. ТЕОРИЯ ГЕНДЕРНОЙ СИСТЕМЫ РОБЕРТА КОННЕЛЛА


Наиболее плодотворной методологией анализа гендерных отношений в советском и постсоветском обществах нам представляется структурно-конструктивистский подход, предложенный австралийским социологом Робертом Коннеллом. Созданная Коннеллом концепция является вариантом объединительной парадигмы, примененной к изучению взаимоотношений между полами.

Коннелл своей работе "Гендер и власть" исследует гендерную структуру современного капиталистического общества (1). Вслед за Э. Гидденсом и П. Бурдье, Коннелл считает возможным построение концепции, включающей в себя взаимодействие и взаимовлияние структуры и агента. Для Коннелла у агента социального действия есть определенная степень свободы, и вместе с тем он ограничен существующими структурами.

Продолжая традиции марксистского и психоаналитического феминизма, Коннелл рассматривает гендерные отношения через призму относительно автономных социальных структур. В своей работе Коннелл, критически развивая теорию гендерной системы, отходит от рассмотрения гендерной структуры общества и указывает на то, что использовании категории "композиции" более целесообразно. Он считает, что гендерная система не является абсолютно заданной жесткой структурой, а более напоминает музыкальную композицию, хотя она, тем не менее, обладает достаточной устойчивостью. Гендерная композиция в рассмотрении Коннелла конструируется в разных социальных институтах. Благодаря наличию гендерной системы, в каждом обществе складывается определенный гендерный порядок, под которым понимается иерархически организованная система отношений между полами, охватывающая все стороны социальной жизни - приватной и публичной. "Правила игры", определяющие гендерные взаимодействия в конкретных институтах, Коннелл называет гендерными режимами. Существуют гендерные режимы семьи, государства, улицы и т.п.

Коннелл выделяет структуры, которые считает самостоятельными и равнозначными, и рассматривает их отдельно. В разных структурах формируются разные гендерные отношения, не сводимые к единому ядру. В своей работе автор выделяет четыре "структурные модели" гендерных отношений:

"Структурные модели" гендерных отношений - труд, власть, катексис, символические репрезентации - Коннелл рассматривает как равнозначные, в них во всех есть определенные гендерные режимы. Все эти структуры, по его мнению, обладают определенной автономией.

Сфера профессии. Гендерная структура труда - это, во-первых, разделение на "мужские" и "женские" профессии, при котором женщины заняты в непрестижных и малооплачиваемых областях. Во-вторых, это разделение между высококвалифицированным и низкоквалифицированным трудом, при котором большая часть женщин по сравнению с мужчинами выполняют работы, не требующие высокой квалификации. В-третьих, это разница в оплате труда среди мужчин и женщин, когда за одинаковый труд женщины получают меньшую заработную плату.

В рамках профессиональной сферы существуют иерархии не только между мужчинами и женщинами, но и между мужчинами. Коннелл в своей книге, посвященной проблемам мужественности (2), отмечает, что исторически существует принципиальное разделение маскулинности на группы мужчин, обладающих непосредственной властью (например, военные) и мужчин, владеющих знаниями (например, ученые, профессионалы). Вторая группа образует "новый средний класс" в современных обществах и обладает бесспорным преимуществом по сравнению с первой.

Сфера власти. Под структурой власти Коннелл понимает не только государство, но и все иерархические составляющие производственных, властных отношений и отношений катексиса. Если определять власть как легитимную силу, мы можем сказать, что центральную ось силовой структуры гендера составляет генеральная связь власти с маскулинностью. Но это положение осложняет и даже вступает с ним в противоречие факт наличия второй оси: лишения некоторых групп мужчин власти, и в целом построения иерархий с сосредоточением власти на разных уровнях внутри основных гендерных категорий.

Власть мужчин не распространяется равномерным покровом по всем участкам социальной жизни. Существует, однако, "ядро" силовой структуры гендера, по сравнению с более рассеянными или оспариваемыми паттернами власти на периферии.

Коннелл выделяет "ядро" структуры власти, которое состоит из четырех компонентов:

  1. иерархии и институты институциализированного насилия - военные силы, полиция, система тюрем;

  2. иерархии трудовых организаций в тяжелой промышленности (например, сталелитейные компании) и иерархия индустрии высоких технологий (компьютеры, аэрокосмическая промышленность);

  3. аппарат планирования и контроля централизованного государства;

  4. среда рабочего класса, делающая акцент на физической силе.

Сфера катексиса (эмоциональных отношений). Под сферой катексиса Коннелл понимает "сконструированные эмоционально окрашенные социальные отношения, связанные с "объектами", т.е. другими людьми в реальном мире". Катексис (cathexis) - это неологизм, введенный переводчиками З. Фрейда на английский для перевода немецкого слова "Besetzung" (буквально "вложение", "вклад"), использованного Фрейдом для обозначения количества энергии, сцепленной с любым объектом - представлением или психической структурой. Катексис аналогичен энергетическому заряду, который способен перемещаться с одной структуры к другой до тех пор, пока не становится связанным; или подобен войскам, которые могут передислоцироваться с одной позиции на другую (3).

Коннелл выделяет два принципа организации структуры катексиса в современных капиталистических обществах. Первый принцип заключается в том, что "объекты желания" находятся в отношении дихотомии, оппозиции фемининного и маскулинного. Вторым принципом построения выступает организация сексуальной практики во взаимоотношениях гетеросексуальной пары, которой присущ "двойной стандарт" поведения. Члены гетеросексуальной пары не только различны, они еще и специфическим образом неравны. Гетеросексуальная женщина сексуализируется как объект иначе, чем гетеросексуальный мужчина. Индустрия моды, индустрия косметики и содержание массовой прессы служат тому осязаемым доказательством. Например, на шикарных фотографиях на обложках и женских, и мужских журналов изображены женщины, разница заключается лишь в том, как модели одеты и в каких находятся позах. Говоря обобщенно, эротическая взаимность в традиционной гетеросексуальности базируется на неравном обмене.

Сфера символических репрезентаций (эту последнюю, четвертую сферу Коннелл добавил к трем описанным выше "композициям", развивая свои идеи в своей более позднее работе - "Мужчины и мальчики" (4)). Коммуникационные процессы сейчас признаются жизненно важной составляющей любых социальных отношений. В коммуникации участвуют символические структуры, такие как правила грамматики и синтаксиса, визуальные и звуковые знаки и т.п. Все они являются важными аренами гендерных практик. Например, гендерные различия чаще всего выражаются в качестве символической оппозиции (а не в виде многообразия гендерных образов), и это усиливает понимание гендерных позиций как дихотомических. Отношения власти и подчинения могут воспроизводиться через тонкие (а иногда и вполне явные) культурные и лингвистические практики, например, через присваивание замужней женщине фамилию мужа. Важны также символические репрезентации пола с помощью одежды, макияжа, жестикуляции, тональности голоса, стиля речи и т.п.

Более подробно с теорией гендерной системы можно познакомиться, обратившись к переводу фрагмента монографии Коннелла "Гендер и власть", приведенному в Хрестоматии.

Таким образом, опираясь на подход Коннелла, мы будем определять гендерную систему как многоуровневый феномен, объединяющий в себе социальные, институциональные и символические практики, через посредство которых мужчины и женщины разделяются по половому признаку и оказываются в асимметричных отношениях с обществом и друг с другом.

2. ОСОБЕННОСТИ СОВЕТСКОГО ГЕНДЕРНОГО ПОРЯДКА: ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ


При самом первом непредвзятом взгляде очевидно, что советская гендерная система имела значительную специфику, отличавшую ее от других стран. Специфика эта была связана в первую очередь с особенностями положения женщин. Для того, чтобы понять специфическую композицию российской гендерной системы, необходимо сначала обратиться ко времени ее становления.

Как справедливо отметила С.Ашвин (5), положение женщин в советском обществе было всегда объектом очень противоречивых интерпретаций со стороны и политиков, и исследователей. С одной стороны, апологеты Советской системы неизменно указывали на достаточно прогрессивную и даже протекционистскую социальную политику, которая позволила женщинам достичь реально высокого образовательного уровня и в полной мере реализовать свое право на труд и независимый заработок. С другой стороны, критики советской системы подчеркивали существование вертикальной и горизонтальной сегрегации на рынке труда, незначительное участие женщин в политике и их загруженность домашней работой, т.е. неравенство полов во всех основных сферах социальной жизни реально оказывалось немногим меньше, чем в классических капиталистических странах Запада. Исследователей советского общества и просто гостей Советской России всегда удивляло парадоксальное сосуществование глубоко шовинистических взглядов по отношению к женщинам, распространенных среди мужчин (которые, кстати, в постсоветские времена стали гораздо более открыто артикулированы), и той уверенности в себе и силы воли, которые демонстрировали рядовые советские женщины. Крах советской системы дал возможность как развития отечественной школы гендерных исследований, так и более активного обращения западных исследователей, в частности, феминистской ориентации, к исследованию России. И практически сразу же стало ясно, что феминистский теоретический багаж применим к российским реалиям лишь с очень большими оговорками, поскольку российские женщины в массе своей имеют несколько другие проблемы и приоритеты. Более того, феминистские идеи вообще были восприняты в России более, чем сдержанно, и несмотря на высокий образовательный уровень российских женщин и богатый опыт феминистских движений начала века, существовавших до большевистского переворота, сколько-нибудь влиятельного феминистского движения в России на сегодняшний день не сложилось. Рядом западных исследовательниц такое положение вещей было воспринято как следствие укорененных патриархатных взглядов среди советских женщин, которые в результате господства тоталитарной советской идеологии так и не поняли всей степени своей угнетенности.

На самом деле, следует оценить советскую и постсоветскую систему гендерных отношений как существенно отличную от западной, причем она не может однозначно оцениваться только с точки зрения большей или меньшей подчиненности женщин патриархатной субординации. Для эффективных исследований гендерных отношений в постсоветском обществе необходимы другие критерии, чем "большая или меньшая угнетенность".

Западные авторы, особенно феминистской направленности, обращавшиеся к изучению гендерных отношений и, в частности, положения женщин в Советском Союзе, как правило, весьма критически оценивали советский режим за циничную эксплуатацию женского труда, но надо отметить, что они рассматривали эту эксплуатацию как следствие своего рода дегенерации в целом прогрессивного режима, произошедшей в эпоху сталинизма. Напротив, 20-е годы обычно рассматривались как период, во время которого большевистские лидеры в общем и целом поддерживали идеи радикального феминизма, артикулированные А.Коллонтай. Такая оценка была связана с тем, что гендерными отношениями в России (как и вообще Россией) интересовались в основном авторы, придерживающиеся левых взглядов. На наш взгляд, они оказались под определенным воздействием риторики, которой был привержен режим в первое десятилетие своего существования. Исследователи этого рода все время задавались вопросами: "Насколько революция освободила женщин?", "Выполнил ли режим свои обещания?" и т.п. Например, Мэри Бакли полагала, что в 20-е годы были сделаны серьезные шаги в направлении равенства между полами в области домашнего труда, материнства и сексуальных отношений:

"Большевики на теоретическом уровне были привержены освобождению женщин, что отражалось на их практической политике. Принципы равенства между полами и равной платы за равную работу были провозглашены среди первых законодательных актов Советской власти. Замужние женщины также получили прежде отсутствовавшее у них право на свободу передвижения: они не обязаны уже были жить со своими мужьями и всюду следовать за ними. Разводы были упрощены, и брак стал гражданской, а не религиозной процедурой. Детям матерей-одиночек давались те же права, что детям замужних женщин, и работающим женщинам была назначена выплата декретного пособия. Аборты, рассматривавшиеся как необходимое зло, были легализованы. Это были законы, которые не вводили самые либеральные и демократические режимы. Раннее советское законодательство было поистине революционным для своего времени" (6)(с.34).

Наиболее решительно эта точка зрения была провозглашена в работах Венди Зевы Голдман, которая писала, что большевистская политика 20-х г. однозначно привела к полному освобождению женщин. Эта лучезарная картина была, однако, испорчена сложными материальными обстоятельствами, в которых существовал советский режим, и в особенности подъемом сталинизма:

"Советские политики, в особенности юристы, в 1920-е гг. демонстрировали сильный и искренний интерес к освобождению женщин. Главным препятствием на пути освобождения женщин в этот период была не "нищета философии", а страшная материальная нищета. Фактически большевистские представления о социальном освобождении далеко превосходили возможности и государства, и общества воплотить их в жизнь" (7).

Этот процесс, по мнению Голдман, был ликвидирован в 1930-е решением прекратить открытую дискуссию об освобождении женщин и укреплять семью. Это - крайняя точка зрения, но даже такие гораздо более глубокие авторы, как Гейл Лапидус и Ричард Стайтс, обращавшиеся к теме преобразований 20-х годов, пытаясь оценить, насколько реально привержены были большевики идее освобождения женщин, каково было соотношение сил по тому или иному вопросу и т.п., также достаточно линейно оценивали процесс "освобождения женщин" в этот период и в этом смысле разделили представления об эмансипаторских планах большевиков. Лапидус, в частности, хотя и писала, что в основном позиция большевиков по гендерному вопросу определялась как в 1930-е, так и в 1920-е, интересами государства, но в то же время, оценивая в целом приоритеты большевистского проекта, она по прежнему делала это в терминах "освобождения женщин" - например, пыталась анализировать, насколько Ленин был в действительно озабочен благосостоянием женщин (8). С фрагментом из работы Г.Лапидус можно познакомиться в Хрестоматии. Проблема этого подхода заключается в его антиисторичности, причем это сказывается и применительно к истории, и к дискуссиям о современном состоянии гендерных отношений в России. Поиски признаков "освобождения женщин" (в чем бы они не заключались) отвлекают внимание от качественных трансформаций гендерных отношений и идентичностей, происходивших в советскую эпоху. Эти трансформации определялись не степенью "освобожденности" мужчин или женщин, а конструированием совершенно нового типа общества и нового типа личности, и главным содержанием этой новой социальной жизни было отнюдь не освобождение, а дисциплина. Неспособность оценить степень радикальности перемен и содержания соответствующих им гендерных отношений, на мой взгляд, является следствием общего слабого места различных феминистских подходов, а именно, концентрации внимания только на положении женщин. В данном же случае следует рассматривать своеобразный треугольник, включающий в себя мужчин, женщин и государство. И если посмотреть на социальную историю нашей страны с этой точки зрения, становится ясно, что политика большевистского государства никогда, ни на каких этапах его существования не была направлена на освобождение женщин от мужчин, она подразумевала освобождение женщин от власти патриархатных семейных отношений с тем, чтобы подчинить женщин, как и мужчин власти государства. Как отметила Ирина Аристархова, "большевики пересмотрели позицию женщин в семье, на рынке труда и в обществе лишь для того, чтобы подчинить их коммунистическим порядкам" (9). Таким образом, никакого радикального разрыва между политикой большевиков в 20-е и 30-е годы не было в помине: одна и та же политика осуществлялась разными средствами, сообразно специфике переживаемого периода. Поэтому бессмысленно рассуждать на тему о том, был ли Ленин более феминистом, чем Сталин или Троцкий: никто из них не имел вообще никакого отношения к феминистским целям или идеологии. Те сложные трансформации, которые претерпели социальное положение и гендерные идентичности и мужчин, и женщин на протяжении советского и пост-советского периодов никак не могут быть описаны упрощенной и линейной концепцией "освобождения женщин при социализме".

3. РОЛЬ ЖЕНЩИН В СОВЕТСКОЙ СИСТЕМЕ: РАБОТАЮЩИЕ МАТЕРИ


Две главных задачи, предназначавшихся женщинам в рамках большевистского проекта - это работа и материнство. Участие женщин в общественном производстве было необходимо по нескольким причинам. Помимо чисто прагматической, это была и идеологическая задача: для подчинения женщин политическому контролю мало было разрушить традиционную семью и вывести женщин из подчинения родственникам-мужчинам: надо было найти для них новую роль и арену деятельности. Учреждение прямого подчинения женщин государству было не таким простым делом: традиционно углубленные в частную жизнь и мир личных взаимоотношений, они были не столь проницаемы для идеологических манипуляций правящей элиты. Женотделы были одной из попыток втянуть их в политику, но весьма неэффективной. Сама логика ортодоксального марксизма указывала путь: женщины должны быть социализированы через участие в общественном производстве. Они должны быть выведены из сферы приватного, из-под зависимости мужчин под защиту государства. Это означало также насколько возможно вывести детей из-под влияния родителей, которые могут быть "отсталыми": женщины отныне должны растить детей не как наследников для своих мужей, а как работников социалистического государства. Эта логика ясно прослеживается в работах Коллонтай. Она писала: "Женщина в коммунистическом обществе зависит больше не от своего мужа, а от своей работы. Она может обеспечивать себя не за счет мужа, а за счет своих способностей. Ей больше не надо беспокоиться о своих детях. За них отвечает государство рабочих" (10). Предполагалась, что работа сможет изменить сознание женщин и сделать их более доступными государственному контролю. Именно трудовые коллективы считались важнейшими агентами социализации и для мужчин, и для женщин, а работа - главным содержанием жизни. Помимо этого, для решения грандиозных задач индустриализации просто нужна была женская рабочая сила. Именно в период сталинской индустриализации чрезвычайно выросло участие женщин в оплачиваемой работе, все еще невысокое во время НЭПа. Между 1928 и 1940 гг. абсолютное количество работающих женщин выросло в 5 раз, а их пропорция поднялась с 24 до 39%. Отечественная война привела ко второй волне массового выхода женщин на работу: к 1945 году женщины составляли уже 56% рабочей силы. Последний "призыв" женщин на работу произошел между 1960 и 1971 гг. и был вызван недостатком трудовых ресурсов. За этот период число работающих женщин выросло еще на 18 миллионов. Начиная с 1970 г., пропорция работающих женщин оставалась близкой к биологическому максимуму.

Важно подчеркнуть, что, несмотря на определенные меры, призванные облегчить положение женщин и сделать для них возможным совмещение работы на государство, обслуживание семьи и реализацию материнских функций, женщины оставались объектом самого пристального дисциплинарного контроля. Приведем в качестве примера воспоминания охранника одного из Воркутинских лагерей: "Когда я охранял женские колонии, интересовался, за что такие молодые женщины сели в лагеря (а им было от 18 до 35 лет, не старше). Одни попали "за колоски" - срок от 7 до 8 лет. За мешок ржи, украденной в колхозе, - 12 лет. За растрату в магазине - 10 лет. За воровство на производстве (украла 3 метра ситца и 5 катушек ниток) - 8 лет. За опоздание на работу - 5 лет. Те, у кого воровство было покрупнее, садились обычно на 15 лет и больше" (11). Помимо этих женщин, совершивших все же какие-то, пусть ничтожные, правонарушения, была категория ЧСИР (Члены Семей Изменников Родины), срок наказания которых определялся только и исключительно судьбой их мужей: вдовы расстрелянных получали 8 лет, а жены заключенных - 5 лет лагерей.

Важной частью большевистского проекта стало также "переопределение материнства". Изначально оно было связано с планом "открытия" государственному контролю приватной сферы семьи и перемещения ее функций в публичную сферу. Ясно было, что наряду с открытием общественных столовых, прачечных и других подобных учреждений, гораздо более важно создать учреждения для общественного воспитания детей. Изначально существовали революционные планы по полной социализации детского воспитания, которые затем, в течение 1920-х гг. потерпели крах, но, тем не менее, материнство осталось вопросом центрального политического значения. Вместо того, чтобы полностью взять заботу о детях на себя, государство стало рассматривать матерей как своего рода посредников между собой и ребенком. Традиционная роль отца в материальном и даже символическом смысле при этом узурпировалась государством, а настоящие отцы в советской семье оказывались в маргинальном положении. Поэтому укрепление института семьи при сталинизме было не торжеством консерватизма, а просто насаждением новых (лишь внешне похожих на традиционную семью) форм семейных отношений, более соответствующих наличным материальным условиям. В исследовании О. Исуповой, построенном на анализах источников 1920-30-х гг, в частности, журнала "Вопросы охраны материнства и младенчества", убедительно продемонстрировано, насколько политизирована была сфера материнства и детства в этот период, как власти стремились заключить союз с матерями, определяя материнство как священный долг именно перед государством, а не частное решение, принятое женой и мужем (12). Государство же претендовало на вознаграждение за правильное выполнение своего долга.

Журнал выходил под лозунгом - "Материнство, как и здоровье, не частное дело каждого, а государственная система". В первом номере журнала за 1930 год оповещалось об открытии пятилетки Охматмлада - то есть охраны материнства и младенчества. Большое внимание в нем уделялось общественному воспитанию детей, в частности, борьбе за ясли, которым население якобы сопротивлялось, "потому что детей там учили плохому" - слушаться не родителей, а воспитателей, прививающих им с самых малых лет большевистские, а не религиозные или другие альтернативные ценности. Речь при этом шла о том, чтобы, например, колхозницы, идя в пять утра на работу в поле, по дороге оставляли своих детей, в том числе грудных, в колхозных яслях, а забирали их вечером, возвращаясь назад часов в 11, так чтобы женская рабочая сила была утилизирована рационально (не по одной маме на каждого младенца, а одна на 40) и полностью. К 1935 г. в опубликованных в журнале статьях индивидуальное воспитание допускается все меньше, рациональность мысли все откровеннее - дети воспитываются родителями не для себя и не для них самих - а для страны. В качестве примера, указывающего на успехи в этой области, в частности, утверждается, что первое слово, которое до того не говорящие младенцы произносят в нашей стране - слово "Ленин".

В 1936 г. были запрещены аборты. По указу от 27 июня 1936 года женщины, производящие себе аборт, подлежали уголовной ответственности, и указ этот активно действовал почти 20 лет. Например, только в 1952 году, уже незадолго до отмены этого указа, ставшего в 1937 г. законом, суды РСФСР осудили за самоаборты 48978 женщин, что составило почти 10% от общего количества лиц (494202 человека), осужденных судами Российской республики в этом году (13).

Одновременно с запрещением абортов в 1936 г. начинается предоставление некоторых дополнительных вознаграждений. Прежде всего, речь шла о как моральном, так и материальном вознаграждении многодетных матерей (декрет от 27 июня 1936). Учитывалось только биологическое материнство, то есть "матерью-героиней", имеющей право на медаль и денежное вознаграждение, считалась та и только та женщина, у которой было 10 и более рожденных ею самой живых детей; умершие, усыновленные, пасынки и падчерицы не учитывались. Не вводилось и звания "отец-герой", деньги и медаль государство вручало женщине, отныне окончательно вступая в непосредственную связь с ней как с производительницей детей и исключая из отношений отца как несущественную фигуру (если не как соперника). Статус матери возвышается по сравнению со статусом женщины-работницы (N 1 за 1937 г., статья Каминского, стр. 33: "Слово "мать" - самое почетное, материнство есть величайшая служба своему народу и государству") (14).

То значение, которое советское государство придавало материнству, указывает также на одно из центральных противоречий коммунистической гендерной политики: хотя это была политика инновационная, трансформирующая, она базировалась на совершенно традиционной трактовке естественности и незыблемости половых различий. В этом также заключается отличие большевистского проекта от любого направления феминизма: все, в чем был заинтересован режим, это в том, чтобы мужчины и женщины служили государству в соответствии со своими "природными" характеристиками. Так, само собой подразумевалось, что материнство является биологически предопределенной функцией женщины и не сводится к рождению и выкармливанию ребенка. Это представление о естественных половых различиях сохранялось на всем протяжении существования советского режима, и подразумевало специфическое представление о женской рабочей силе как второсортной, а также объем требований к женщинам как матерям. Соответственно, хотя руководство страны изначально пыталось социализировать приватную сферу с тем, чтобы сделать ее как можно более публичной, домашняя сфера относилась ими к сугубо женской сфере ответственности. Вероятно, поэтому план развития бытовых учреждений был в итоге так легко "спущен на тормозах": постепенно стало ясно, что дешевле полагаться на бесплатную женскую домашнюю работу, чем создавать бытовую инфраструктуру.

Однако к 1960-м годам в европейской части России уже не было необходимости в столь широком вовлечении женщин в производство. Поэтому главное внимание стало уделяться другим моментам:

" образованию и подготовке, чтобы более полно использовать потенциал женщин - с этого момента уровень образования у женщин становится выше;
" рождению детей (в особенности русских детей) - внушал тревогу низкий уровень рождаемости в России и высокий в мусульманских регионах. Получила развитие тенденция, сформировавшаяся еще в послевоенные годы: репродукция стала рассматриваться как главный долг женщины, более важный, чем работа.

В итоге к позднесоветскому периоду сложилось специфическое положение с занятостью работающих матерей: многие из них работали на реальных рабочих местах, но имели практически фиктивные обязанности, позволяющие им в рабочее время вязать, делать покупки и заниматься другими домашними делами. Их реальная квалификация часто не соответствовала их должности по штатному расписанию - особенно это характерно для бесчисленного количества женщин-инженеров и технологов, которые никакой инженерной работой на самом деле не занимались, а выполняли простейшие канцелярские обязанности. Администрация "с пониманием" относилась к тому, что они часто пропускают работу, оставаясь с больными детьми, но, в свою очередь, не оставляла им никаких реальных возможностей для профессионального продвижения, даже если у них и было такое желание: они не расценивались как "серьезные работники" (15).

Таким образом, был сформирован определенный тип гендерной культуры: большое количество работающих женщин, воспринимающих как свою работу, так и свое материнство как выполнение обязанностей перед государством.

4. СОВЕТСКАЯ МАСКУЛИННОСТЬ: МУЖЧИНЫ НА СЛУЖБЕ ГОСУДАРСТВА

Советская политика по отношению к женщинам подразумевала лишение мужчин их традиционной роли и власти, которая была присвоена государством. Но поскольку традиционные гендерные роли при этом не подвергались сомнению, доминирование мужчин по-прежнему воспринималось как норма - просто оно теперь сосредоточилось не столько в семейной, сколько в публичной сфере. Таким образом, мужчины всячески поощрялись к тому, чтобы реализовываться в сфере труда - их самореализация в публичной сфере совпадала с целями режима, они должны были служить государству как работники и солдаты. И, несмотря на то, что женщины всячески поощрялись к участию в общественном производстве, мужчины имели все условия к тому, чтобы занимать в этой сфере лидирующее положение: на всем протяжении существования режима они имели гораздо более высокий статус и абсолютно доминировали на всех властных позициях во всех сферах общества. Те же сферы мужского труда, где он был действительно физически тяжелым, как, например, работа в шахтах, в качестве компенсации окружался героическим ореолом (чего никак нельзя сказать о физически тяжелых сферах женского труда, вроде пресловутых дорожных рабочих). Итак, ведущей чертой советской маскулинности было публичное признание.

Одновременно с поддержкой мужского доминирования в публичной сфере, советский режим подрывал мужской авторитет в двух вазимосвязанных вопросах - он претендовал на инструментальное использование женщин в целях социальной трансформации и старался уничтожить все барьеры на пути контроля частной сферы людей обоего пола. Это прямым образом сказывалось на частных отношениях между женщинами и мужчинами. Центральная роль, отведенная женщинам в процессе социальной трансформации, давала им определенные властные ресурсы в их позиции по отношению к мужчинам (хотя эта властная позиция была весьма неполной и противоречивой). Во-первых, массовое вовлечение в общественное производство давало женщинам определенную экономическую и социальную независимость по отношению к мужчинам (вспомним, что работа на производстве, помимо зарплаты, давала доступ ко всем базовым социальным ресурсам, таким как жилье, медицинское обслуживание, обеспечение продуктами, детскими учреждениями и т.п.) Во-вторых, политизация материнства при относительном пренебрежении к роли отца легитимизировала контроль женщины над детьми и подрывала позиции мужчины в семье. В-третьих, государство различными путями помогало женщинам контролировать поведение мужчин: женщины использовались как своего рода дисциплинирующая сила в борьбе за культурную трансформацию. Так, в бесконечной борьбе против пьянства женщины часто воспринимались и репрезентировались как естественные союзники государства. Женщинам предназначались роль трансляторов новой идеологии и культуры, причем режим старался заинтересовать их в своем нарушении приватности семейной жизни (с помощью различных "персональных дел" по поводу того же пьянства, супружеских измен и грубости), хотя при этом они должны были мириться с "естественным" разделением труда. В этом принципиальная, контрастная разница советского режима с большинством консервативных, особенно теократических режимов, которых поддержание мужского контроля за женщинами в сфере частной жизни считается необходимейшим элементом поддержания существующего порядка: пол там также служит организующим принципом государственной власти, но государство ориентируется на союз с мужчинами, а не с женщинами (16).

Е. Здравомыслова и А. Темкина справедливо отмечают, что утверждающие маскулинность практики не оставались неизменными на протяжении семи десятилетий существования советского режима (17). В позднесоветские десятилетия (1970-1980-е гг.) эволюция гендерного порядка привела к ситуации, которую вышеупомянутые авторы охарактеризовали как дискурсивный "кризис маскулинности", т.е. целостное состояние относительной депривации, в результате которой соответствующее поколение мужчин рассматривалось обществом как когорта неудачников. Гегемонная советская маскулинность, реализовавшаяся через служение Родине (государству), оказалась в позднесоветский период уже плохо действующим нормативом - как в связи со значительной девальвацией соответствующих ценностей, так и из-за реальных социальных изменений. В качестве возможной альтернативы ей могли бы выступить традиционная патриархальная маскулинность "домостроевского типа", либо либеральная "западная маскулинность" независимого собственника/профессионала/ кормильца семьи, но обе эти модели были практически недостижимы: первая из-за отсутствия религиозной и/или идеологической легитимации, да и вообще противоречащего ей опыта советских гендерных отношений; вторая - из-за отсутствия реальных экономических условий преуспеяния семей с одним мужчиной-кормильцем.

5. ПРОТИВОРЕЧИВОСТЬ СОВЕТСКОЙ ГЕНДЕРНОЙ ИДЕОЛОГИИ


После Великой отечественной войны противоречия, заключающиеся в самой сути советской гендерной системы, стали более очевидны. Во-первых, перед режимом стояла задача пополнения человеческих ресурсов после огромных военных (и Гулаговских) потерь. В то же время женщины составляли уже более половины рабочей силы в стране, и безболезненно уменьшить их трудовое участие не представлялось возможным. Во-вторых, после окончания сталинского террора встал вопрос о стимулах труда: трудовая дисциплина уже не обеспечивалась привычными методами, когда за опоздание на работу на 15 минут полагался тюремный срок.

Встал вопрос о моральных стимулах, особенно по отношению к работникам-мужчинам, более склонным к пьянству и прогулам. Режим вынужден был признать, что, придавая такое значение роли и заслугам мужчин в публичной сфере, не стоило подрывать их позиции дома. Происходила определенная перестройка гендерной системы - опять-таки под руководством государства - которая призвана была нащупать наиболее удобную форму семьи, с тем, чтобы женщины могли выполнять свой материнский долг, а мужчины развивать адекватную форму маскулинности, соответствующую их руководящей позиции в сфере труда и публичной власти.

Однако сделать это было непросто. Прославление материнства не было панацеей. И в хрущевскую и брежневскую эпоху стало более очевидно, что сформированные советским режимом гендерные роли плохо соответствуют друг другу. Рождаемость в славянских республиках падала - к 1970-м гг. было объявлено о существовании демографического кризиса. Это произвело определенный переворот в государственной политике. Были приняты меры по поощрению рождаемости, в частности, в начале 1980-х увеличилась длительность декретного отпуска и пособия, но помимо этого, стало уделяться серьезное внимание роли мужчины в семье. Так, в юриспруденции начиная с 1980-х начинает подвергаться сомнению автоматическое оставление ребенка с матерью после развода - это очень характерный симптом по сравнению с полным пренебрежением к отцовской роли, которую государство демонстрировала в первой половине века. В публичном дискурсе появились жалобы на излишнюю феминизацию мужчин, на засилье женщин в образовании. Вот одна из характерных цитат на эту тему: "Главным пороком социального развития мальчиков-подростков-юношей в неполных семьях является ярко выраженная феминизация. В семье - мама. В детских яслях, саду, школе - кругом одни женщины. И мальчишка привыкает к этому... Оглянитесь вокруг. Высокие каблуки, рубашки с рюшами и кружевами, кольца, перстни, цепочки на шее, а голоса... Все это не так безобидно, как кажется на первый взгляд. Отказ от выполнения возложенной на него природной функции пусть неосознанно, но корежит мужчину" (18). В этом контексте, начиная с 1970-х, в прессе и других источниках публичного дискурса проявляется все более явственная тоска по традиционным гендерным ролям. Публикуются целые подборки писем женщин, которые хотят быть слабыми. В то же время, несмотря на стенания о поколебленном мужском авторитете ("Куда ушел семейный культ мужчины? Когда кричала женственная Русь в лицо кормильцу: "Прочь!" и "Обойдусь!"?), по-прежнему женщины должны были работать (согласно Советской конституции труд для обоих полов был не только правом, но и обязанностью, продолжала существовать статья "за тунеядство"). По-прежнему также всячески воспевалось именно материнство, а не отцовство и не родительство, т.е. воспроизводились ресурсы власти женщин в частной сфере и базис их независимости от мужчин. С одной стороны, женщины по-прежнему призывались ставить два своих главных предназначения - работу и материнство - выше отношений с мужчинами. С другой стороны, "естественное" доминирование мужчин и традиционная маскулинность также не подвергались сомнению.

6. ТРАНСФОРМАЦИЯ ГЕНДЕРНЫХ ОТНОШЕНИЙ В ПОСТСОВЕТСКУЮ ЭПОХУ


Итак, система гендерных отношений, созданная советским государством, отличалась высокой нормативностью, четкой заданностью гендерных ролей и одновременно противоречивостью. Советские женщины сформировались сильными и независимыми, позиция их подкреплялась наличием работы и независимого заработка, государство к тому же много сделало для размывания патриархатных властных отношений внутри семьи. Советское общество, в противоположность дореволюционной России, было преимущественно матрилокальным, и хотя на женщинах - матерях и бабушках, часто лежала огромная трудовая и домашняя нагрузка, они нередко стояли во главе семьи. Это не отрицает того, что жизнь советских женщин была тяжелой, они сталкивались с множеством очень существенных проблем, но никак нельзя их представлять забитыми жертвами патриархатной эксплуатации. И нельзя сравнивать степень их "угнетенности" с таковой же западных женщин, даже учитывая слабость отечественного феминистского движения: речь просто идет о разных системах гендерных отношений.

Советские мужчины, так же как и их западные "братья по полу", безусловно, монополизировали наиболее влиятельные и престижные социальные позиции - но они всегда находились под пристальным вниманием государственных органов. Они никогда не репрезентировались и не воспринимались как носители серьезной власти, наоборот, часто во многих исследованиях возникала тема мужской слабости: респонденты обоего пола упоминали такие мужские качества, как женообразность, пьянство, безответственность, неумелость (19). Главный парадокс советских гендерных отношений заключался в том, что мужчины имели достаточно автономии, чтобы пить, утаивать зарплату, уклоняться от домашних обязанностей, и женщины оказались неспособны влиять на них в этом отношении, даже при поддержке государства. Но эти же самые обстоятельства укрепляли позицию женщины внутри семьи и еще более ориентировали их на независимость, правда, за счет очень сильного увеличения зоны ответственности и трудовой нагрузки. И в этом заключается большая разница между советскими и западными женщинами, особенно западными феминистсками: если для последних актуальна борьба против мужского господства, то наши женщины в интервью чаще всего жалуются на отсутствие "крепкого мужского плеча", домашним лидерством они уже сыты по горло.

Крах советской системы лишил существующую систему гендерных отношений институциональной поддержки. Женщинам больше не гарантируются рабочие места, система социальных льгот не оказывает реальной помощи, материнство стало частным институтом и частной же ответственностью. Вследствие этого ожидается, что мужчины должны взять теперь на себя оставленные государством традиционные "мужские" обязанности кормильцев и руководителей, но на самом деле происходит массовое падение реальной зарплаты, особенно в таких традиционных мужских отраслях, как тяжелая промышленность, угледобыча, металлургия, "оборонка" - именно они больше других пострадали от экономического кризиса.

Подводя некоторые итоги, необходимо в первую очередь заметить, что гендерные аспекты социальных трансформаций в постсоветском пространстве, несомненно, нуждаются в дальнейшем исследовании: обобщающих, серьезных работ на эту тему еще практически нет, научное знание остается крайне фрагментированным. Серьезной проблемой является также распространенный в современных гендерных исследованиях методологический разнобой, дающий основания говорить о всеядности отечественного академического дискурса. Имеющиеся же в нашем распоряжении данные позволяют говорить,

Отсутствие доминирования единого идеологического фрейма создает, тем не менее, возможности для выработки на микро- и даже институциональном уровне новых форм гендерных отношений, для их диверсификации и творческого переосмысления. Высокий образовательный уровень и относительная экономическая самостоятельность российских женщин дает основания предполагать, что имеющая свои уникальные черты российская гендерная система имеет и определенный потенциал развития в направлении гендерного равноправия.

КОНТРОЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ


  1. Какие подсистемы гендерного порядка выделяет Р.Коннелл? В чем их специфика? Насколько удовлетворительны его аргументы?

  2. Что такое "гендерная система"?

  3. Какая роль была предписана в советском гендерном порядке
    а) женщинам;
    б) мужчинам?

  4. Как эволюционировала советская политика в области семьи и пола за годы советского режима?

  5. Какие изменения в них произошли после краха советского режима? Насколько они существенны?

  6. В чем преимущество и в чем слабость социальной позиции
    а) женщин,
    б) мужчин в постсоветское время?

ЛИТЕРАТУРА


  1. Айвазова С. Идейные истоки женского движения в России // Общественные науки и современность. 1991. № 4. С.125-132.

  2. Ашвин С. Утверждение мужской идентичности на рынке труда современной России // Рубеж. 2001. № 16-17. С.5-24.

  3. Ашвин С. Влияние советского гендерного порядка на современное поведение в сфере занятости //Социс. 2000. № 11. С.63-72.

  4. Воронина О.А. Женщина в мужском обществе // Социс. 1988. № 2.

  5. Здравомыслова Е., Темкина А. (ред.) Гендерное измерение социальной и политической активности в переходный период // Труды ЦНСИ. № 4. 1996.

  6. Здравомыслова Е., Темкина А. Социология гендерных отношений и гендерный подход в социологии // Социс. 2000. № 11. С.15-23.

  7. Исупова О.Г. Социальный смысл материнства в современной России ("Ваш ребенок нужен только Вам") // Социс. № 11. С.98-107.

  8. Кон И.С. Сексуальная культура в России: клубничка на березке. М.: О.Г.И., 1997. С.206.

  9. Мещеркина Е. Институциональный сексизм и стереотипы маскулинности // Гендерные аспекты социальной трансформации. Под ред. Малышевой М.М. Демография и социология, №15. М. ИСЭПН, 1996. СС. 196-206.

  10. Ashwin S. Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia // Ashwin S. (ed.) Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia. London: Routledge, 2000. P.1-29.

  11. Attwood L. The New Soviet Man and Woman. Sex-role socialization in the USSR. Macmillan, 1990.

  12. Bridger S., Kay R., Pinnick K. No More Heroines? Russia, Women and the Market. London: Routledge, 1996.

  13. Buckley M. (ed.) Perestroika and Soviet Women. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

  14. Buckley M. (ed.) Post-Soviet Women: From the Baltic to Central Asia. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

  15. Clements B.E. The Birth of the new Soviet Woman // Bolshevik Culture. Ed. By Gleason A. et al. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

  16. Connell, R. Gender and power: Society, the person and sexual politics. Cambridge: 1987, Polity Press.

  17. Edmondson L. (ed.) Women & society in Russia and the Soviet Union. Cambridge University Press, 1992.

  18. Rotkirch A., Temkina A. Soviet Gender Contracts and Their Shifts in Contemporary Russia // Idantutkimus. 1997. N 4. P.6-24.



(1) Connell R. Gender and power. Cambridge University Press, 1987.

(2) Connell R. Masculinities. Berkeley: University of California Press. 1995.

(3) Райкрофт, Критический словарь психоанализа, 1995: 69-70.

(4) Connell R. The Men and the Boys. Cambridge: Polity, 2000. Р.26.

(5) Ashwin S. Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia // Ashwin S. (ed.) Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia. London: Routledge, 2000. P.1-29.

(6) Buckley M. 'Soviet Interpretations of the Woman Question' // Holland B. (ed/)/ Soviet Sisterhood: British Feminists on Women in the USSR, London: Foth Estate, 1985. P.34.

(7) Goldman W.Z. 'Women, the Family and the New Revolutionary Order in the Soviet Union // Kurks S., Rapp R. and Young M.B. Promissory Notes: Women in the Transition to Socialism. New York: Monthly Review Press, 1989. P.61.

(8) Lapidus G. Women in Soviet Society: Equality, Development and Social Change. Berkeley, Los Angeles and London: Berkeley University Press, 1978.

(9) Aristarkhova I. Women and Government in Bolshevik Russia. University of Warwick: Labour Studies Working Papers, 4.

(10) Коллонтай А. Коммунизм и семья // Коллонтай А.М. Избранные речи и статьи. М.: Политиздат, 1972.

(11) Обратный адрес - ГУЛАГ // Родина. 1990. № 4. С.42.

(12) Issoupova O. From Duty to Pleasure? Motherhood in Soviet and Post-Soviet Russia // Ashwin S. (ed.) Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia. London: Routledge, 2000.
P.30-54.

(13) Центр хранения современной документации (ЦХСД). Коллекция документов. Цит. по: Иванова Г. Женщины в заключении (историко-правовой аспект) // Женщина. Гендер. Культура. М.: МЦГИ, 1999. С.280.ц

(14) Цит. по: Issoupova O. P.33.

(15) Здравомыслова Е., Темкина А. Гендерное измерение социальной и политической активности в переходный период. СПб.: Центр независимых социологических исследований, 1996. С.5-13.

(16) Ashwin S. Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia // Ashwin S. (ed.) Gender, State and Society in Soviet and Post-Soviet Russia. London: Routledge, 2000. P.1-29.

(17) Здравомыслова Е., Темкина А. Кризис маскулинности в позднесоветском дискурсе. В печати, 2001.

(18) Владин В., Капустин Д. Гармония семейных отношений. М.: Знание, 1991.

(19) Ашвин С. Утверждение мужской идентичности на рынке труда современной России // Рубеж. 2001. № 16-17. С.5-24.

Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации