Стризое А.Л. Политика и общество: социально-философские аспекты взаимодействия - файл n1.doc

Стризое А.Л. Политика и общество: социально-философские аспекты взаимодействия
скачать (725 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc725kb.20.11.2012 10:55скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Своим учителям
автор посвящает эту книгу



МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВОЛГОГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

А. Л. СТРИЗОЕ


ПОЛИТИКА И ОБЩЕСТВО:
СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ
АСПЕКТЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ



Волгоград 1999

ББК 87.62

С85

Научный редактор

д-р филос. наук, проф.,

засл. деят. науки РФ С. Э. Крапивенский
Рецензенты:

д-р филос. наук, проф.,

д. чл. Академии социальных наук В. Б. Устьянцев

(Саратовский государственный университет);

д-р филос. наук, проф. Г. С. Табатадзе (ВАГС)
Печатается по решению библиотечно-издательского совета университета
Стризое А. Л.

Политика и общество: социально-философские аспекты взаимодействия. — Волгоград: Издательство Волгоградского государственного университета, 1999.

ISBN 5-85534-247-6

На основании рассмотрения основных интеллектуальных традиций анализа политики и социально-политического отношения в монографии исследуются проблемы взаимодействия человека и первичных социальных общностей с политикой, дается интерпретация проблем политической коммуникации, политической власти и демократии в современном обществе.

Предназначена для специалистов философов и политологов, преподавателей вузов, аспирантов, студентов.

ISBN 5-85534-247-6

Введение

Отечественная история Новейшего времени — это в значительной мере история захватывающего своей напряженностью, масштабностью и трагизмом взаимодействия общества и политики. Эта история характеризуется стремительным переходом большинства наших соотечественников от тотальной политизации к не менее тотальному аполитизму. И сегодня мы являемся свидетелями того, как различные общественные силы стремятся найти политическое решение разнообразных неполитических по своей природе проблем, подчиняя большую часть общественной, а иногда и частной жизни государству. В то же самое время противостоящая обществу правящая элита, опираясь на партийно-государственный аппарат, настойчиво и бесцеремонно вмешивалась в социальную жизнь, пытаясь в соответствии с идеологическими и пропагандистскими конструкциями и догмами регулировать жизнь десятков миллионов людей, произвольно изменять формы жизнедеятельности и социальную структуру. В водовороте социально-политических потрясений жизнь отдельного человека теряла уникальность, автономию, самоценность, сливалась с безликой массой или оказывалась в вакууме отчужденности и одиночества. При этом всякий раз, испытав горечь разочарования в идеалах и кумирах, ощутив на себе пагубность ошибок и заблуждений, общество вновь и вновь, словно лишившись памяти, оказывалось в аналогичной ситуации. Та же коллизия, но в менее гротескной и разрушительной форме присуща не только российскому обществу.

Все это убедительно свидетельствует об актуальности исследования проблем взаимодействия общества и политики, о необходимости философского прояснения существа и меры такого взаимодействия. Именно философия, содействуя самоопределению человека в социальной действительности, должна очертить место и роль политики в таком самоопределении. Философия с ее стремлением выяснить смысл социального бытия в сочетании с ориентацией на широкое, панорамное видение социальной реальности может ответить на вопросы, возникающие в процессе жизни, развития и неизбежного соприкосновения с политическим первичных общностей — этносов, конфессий, профессиональных групп. Жизнь современного общества показывает, что не только вера, но и наука, не только индивидуальный эгоизм, но и политическая всеобщность должны знать свое место в нем, адекватно отражающее их возможности и пределы, конструктивный и деструктивный потенциал.

Преодоление кризиса цивилизации требует мобилизации всего интеллектуального, творческого, организационно-управленческого, нравственного потенциала человечества, чтобы найти путь самосохранения, уберечься от культурной деградации, разработать концепцию устойчивого развития. Опыт конца ХХ века показал, что успехи в борьбе с глобальными опасностями достигаются лишь при совместных скоординированных действиях Запада и Востока, Севера и Юга. Обеспечить взаимопонимание и взаимодействие народов и их представителей призвана политика как специфическая сфера человеческой деятельности. Если роль политики в этом деле признается международным сообществом, то роль социального и политического знания, и в частности его философского компонента, все еще недооценивается. Между тем стоящие перед практической политикой задачи не могут быть решены без существенной трансформации политического мышления, без становления новой парадигмы политики, в центре которой оказываются не вопросы власти, господства, принуждения, а проблемы обеспечения коммуникации социально значимых интересов, поддержания диалога различных сил и мировоззренческих позиций. Способствовать решению этих задач призван философский анализ взаимодействия социального и политического.

Сегодня различные политические и идеологические силы, а также связанная с ними научная общественность претендуют на свое особое видение российской национальной идеи и логики российской модернизации. Исторические экскурсы, политические и экономические параллели прочно вошли в современную политическую коммуникацию. Между тем достаточно часто их отличает поверхностность, спекулятивный и сугубо конъюнктурный характер, что лишний раз указывает на отсутствие какой-либо цельной концепции развития российского общества. Очевидно, что и обретение обществом интегрирующей идеи, и осуществление стратегии социально ориентированных реформ требуют философски обоснованного взгляда на то, насколько само общество нуждается во внешнем воздействии и какое именно воздействие на него будет наиболее эффективным. Множество трудностей и тупиков в решении региональных политических конфликтов в постсоветской России стали следствием того, что решения по, как казалось, частным и сугубо конкретным вопросам, принимались без какого-либо ясного представления об общих, сущностных сторонах социально-политической жизни.

Становление в нашем обществознании философии политики способствовало росту интереса к анализу фундаментальных оснований власти, лидерства, организации и управления. В то же время локальный сюжет о взаимодействии государства и гражданского общества по-прежнему остается в исследовательском поле политологии. Его расширение до анализа взаимодействия политики, как целостной сферы деятельности, и общества, безотносительно к его качественному состоянию, невозможно без выхода на уровень философских абстракций. Это тем более важно, что, как мы уже отметили, новая концепция политики делает акцент не столько на государстве, сколько на публичной политической коммуникации, на активной роли в политическом бытии политизированной общественности и социокультурных факторов. Таким образом, сделав предметом философского анализа взаимодействие социального и политического, мы придаем цельность и комплексность философскому анализу политики, органически связываем его со всей системой социально-философского знания.

В истории философии, как впрочем и в истории общественной мысли в целом, нет ни одного крупного мыслителя, который бы так или иначе не касался проблем взаимодействия политического и социального (неполитического). Это создает обманчивое впечатление хрестоматийности темы и даже банальности возникающих здесь проблем. Тем не менее при внимательном рассмотрении состояния исследования социально-политических реальностей общества можно обнаружить достаточно много спорных, неоднозначных суждений и оценок, а также «белых пятен», недостаточно исследованных сюжетов. Следует также учитывать и тот факт, что социально-политическая практика то и дело обнаруживает несовершенство казавшихся еще недавно классическими теоретических моделей и концепций.

В западной философской традиции уже в античности обнаруживается весь спектр основных концепций политического и связанного с этим социально-политического взаимодействия. Софисты, Платон, Аристотель представляют соответственно три разных подхода к истолкованию этого взаимодействия (директивный, функциональный, коммуникативный), хотя четкой дифференциации социального и политического в рамках номоса («бытия от установления») они не проводят, противопоставляя государству отдельного человека или человеческую общность. Сложившиеся в античности два варианта рассмотрения взаимосвязи социального и политического (человек — политика, общность — политика) сохраняются, несмотря на модификации, вплоть до философии Г. Гегеля. В Новое время они приобретают форму коллизий гражданина и государства или гражданских союзов и государства. Лишь Г. Гегель вводит в противостояние с государством гражданское общество, мысля его как некоторую системную целостность, структуру общностей, не тождественную механическому конгломерату индивидов. Своеобразным исключением в европейской классике является Ж.-Ж. Руссо, который, объявляя все гражданские права политическими, фактически отождествляет социальное и политическое и снимает тем самым проблему их взаимодействия. Еще одним «отклонением» стала традиция политического негативизма, отвержения всего политического, берущая начало в эпоху античности и представленная в эпоху модерна доктринами анархизма и эскапизма.

Классическая европейская философия, рационально моделируя процесс социально-политического взаимодействия, сосредоточивается преимущественно на его формально-правовой стороне. Неформальная сторона такого взаимодействия стала предметом пристального внимания только у Ш. Монтескье и
Д. Юма. Эпоха Просвещения обращает внимание на культурные (Д. Вико, И.Г. Гердер) и природные факторы отношений общества с властью и государством. Неклассическая философия разрушает рационально-механистическую однозначность истолкования процессов политизации, вводя диалектико-материалистическую (К. Маркс, Ф. Энгельс), органицистскую(Г. Спенсер, Ф. Ницше), ценностную (М. Вебер) многовариантность и избирательность форм и методов социально-политического взаимодействия. Показательно, что ни идея объективных экономических законов (основоположники марксизма, В. И. Ленин), ни идея божественного предопределения (русская религиозная философия, П. И. Новгородцев) не могут устранить мысль о политическом творчестве социально активных масс.

Уже с начала ХХ века проблема политизации индивидов, а также больших и малых социальных групп рассматривалась в социальной мысли Запада под мощным влиянием социологии. В таком ключе вели исследования Ф. Теннис, П. Сорокин,
В. Парето, Г. Моска, Г. Тард, Р. Михельс. На стыке социальной философии и социологии данные проблемы обсуждались
Т. Парсонсом, а позднее Л. Альтюссером, Н. Пуланзасом,
Н. Луманом. Пожалуй, за исключением Ф. Тенниса и П. Сорокина, подавляющее большинство исследователей анализировали преимущественно отношения личности и групп не к политике как таковой, а прежде всего к власти. Ситуации альтернативного выбора человека, оказавшегося втянутым в отчужденный мир политики, рассматривали философы-экзистенциалисты (А. Камю, К. Ясперс, Ж.-П. Сартр) и их духовные предшественники (Н. Бердяев, Х. Ортега-и-Гассет). Именно в отношениях с властью, как показали последователи франкфуртской школы Г. Маркузе и Э. Фромм, человек раскрывает как свои конструктивные, так и деструктивные свойства.

Специфический образ взаимодействия политики, общности и человека возникает в западной философии последних десятилетий. С одной стороны, это образ коммуникации, в которой не отношения власти, а возможность взаимопонимания в диалоге становится значимой и главной. Эту линию исследований политики, развивая идеи К. Ясперса и концепцию политической коммуникации Х. Арендт, продолжают К. О. Апель,
К. Дойч, Ю. Хабермас. Симптоматично, что в рамках данной проблематики на первый план вышли этические сюжеты. Их решение вряд ли возможно без оптимизации коммуникативной парадигмы посредством освоения герменевтических идей, эффективность которых в области права и политики уже показали Г. Г. Гадамер и П. Рикер. С другой стороны, социально-политическое взаимодействие предстает как некое пространство позиций, поле с изменяющейся конфигурацией, в котором разворачивается борьба субъектов за власть и влияние
(П. Бурдье). Эта борьба ведется не только в поле социальных позиций, но и проникает в «поры» социальности, затрагивая интимные стороны человеческого бытия (М. Фуко). В эту систему координат «власть — частный индивид», как представляется, может быть вписано социально-политическое взаимодействие, исследуемое философами либеральной ориентации
(Р. Рорти, Дж. Роулз).

Таким образом, деятельностный (коммуникативный) подход к исследуемым нами проблемам в современной западной социально-философской и теоретико-социологической мысли чаще противопоставляется подходам, в рамках которых сложилась традиция исследования политизации человека (М. Фуко, либеральная традиция) и больших социальных групп (социологические, в том числе системные, направления). Очевидно, что идея Ю. Хабермаса о значительной роли политизированной общественности в процессе политической коммуникации может быть дополнена философским анализом оснований, определяющих политизацию индивидов и групп, представляющих субстрат и структуру самой общественности. Реализация замысла совершенствования коммуникативной парадигмы политического анализа на основе методологического синтеза деятельностного и структурно-функционального подходов обращает нас к опыту исследования социально-политического взаимодействия, накопленному современной отечественной социальной философией.

Марксистская традиция рассмотрения политики как надстроечной структуры в рамках теории общественно-экономической формации представлена в работах В. Г. Афанасьева, Г. А. Багатурия, В. С. Барулина, В. А. Вазюлина, В. П. Кузьмина, Э. С. Маркаряна, Ю. К. Плетникова, В. Н. Шевченко, В. Б. Устьянцева. При всей ограниченности формационной парадигмы социального анализа нельзя не видеть ее достоинств, связанных с применением к обществу общенаучных принципов системности, детерминизма, развития, что позволяло преодолевать уровень идеологических и политико-пропагандистских схем, обращаться к философским аспектам социально-политическоговзаимодействия. Анализ системы общественных отношений не исключал у многих авторов и анализа социальной, а в этом контексте и политической деятельности. Традиция деятельностного подхода здесь представлена в работах Г. С. Арефьевой, Л. П. Буевой, В. Ж. Келле, М. Я. Ковальзона, В. П. Фофанова, Э. Г. Юдина. Возможности деятельностного подхода при этом использовались в самых разных аспектах: анализ политической деятельности как формы классовой борьбы, как специфического рода практики; как своеобразного процесса в соотношении с ее мотивами, целями, средствами, результатами. Обнаружение при этом ограниченности монологических интерпретаций деятельности являлось, по сути дела, обоснованием неизбежности диалогического, коммуникативного, подхода к ее интерпретации.

Особое значение для данного исследования имеет попытка применить системно-деятельностный анализ за рамками формационной теории: к рассмотрению цивилизации и культуры. Сложившиеся у нас относительно недавно и представленные в работах М. А. Барга, М. С. Кагана, Н. В. Клягина,
С.Э. Крапивенского, Э. С. Маркаряна, Л. И. Новиковой, Н. С. Розова цивилизационный и социокультурный подходы, а также опыт их применения к изучению истории, экономики, права, религии позволяют поставить вопрос о такой возможности по отношению к политике и социальной структуре. Конструктивную роль в познании универсальных цивилизационных и социокультурных связей в политике может сыграть еще одна методологическая новация, получившая распространение в последние годы: попытка адаптировать к требованиям социально-философского дискурса познавательный инструментарий синергетики. В связи с этим заметим, что вряд ли справедливы скептические оценки, полагающие, что отечественная социально-философская мысль оказалась в методологическом тупике: творчески мыслящие исследователи смогли преодолеть односторонность сложившейся парадигмы, не отбрасывая ее позитивного потенциала.

В русле господствовавшей в нашем обществоведении парадигмы можно выделить и научное направление, сделавшее предметом своего анализа социальные аспекты политики и социально-политическое взаимодействие и отличавшееся творческим подходом к рассматриваемым проблемам. Выполненные на стыке философии политики и политической теории среднего уровня работы Н. И. Азарова, Ф. М. Бурлацкого, А. А. Галкина, В. Весоловского, А. И. Демидова, Д. П. Зеркина, А. И. Ковлера, М. Н. Марченко, В. В. Мшвениерадзе, С. П. Перегудова, Г. Г. Филиппова, К. Г. Холодковского, Е. Б. Шестопал и других стали теоретическим фундаментом для исследований последних десятилетий, поскольку в них предпринималась попытка порвать с господствовавшими догмами в описании и объяснении социально-политической действительности. Сюда же примыкают и оригинальные исследования социальной роли и обусловленности революционной политики, политической стратегии и тактики демократических сил (Г. Г. Водолазов, Б. И. Коваль, Ю. А. Красин, С. Э. Крапивенский, В. С. Рахманин, Г. Х. Шахназаров). Работы этих авторов способствовали формированию широкого, гуманистически ориентированного взгляда на политические преобразования, впервые затронули ряд глобальных, культурно-психологических и социологических проблем политики.

Современное философское осмысление взаимодействия общества и политики представлено, прежде всего, в общих работах, стремящихся дать его системный анализ в контексте построения целостной концепции политического знания
(Т. А. Алексеева, Б. Н. Бессонов, К. С. Гаджиев, Г. А. Гобозов, В. В. Ильин, М. В. Ильин, А. А. Дегтярев, Ю. А. Качанов,
И. И. Кравченко, Р. Ф. Матвеев, А. С. Панарин, Э. А. Поздняков). На наш взгляд, это связано с продолжающимся процессом конституирования философии политики как относительно самостоятельной области философского знания. Параллельно этому появляются глубокие исследования А. В. Дмитриева, Б. Г. Капустина, А. Н. Медушевского, А. М. Салмина, в которых на уровне философской рефлексии осмысливаются локальные социально-политические проблемы (демократия, политический режим, политическая культура, модернизация). В то же время в рамках конкретных наук (антропологии, этнографии, культурологии, политической социологии, психологии, этнологии) накоплен большой эмпирический материал, характеризующий как конфликтные, так и компромиссные социально-политические состояния и позволяющий перейти к философским обобщениям, фиксирующим всеобщие моменты взаимодействия человека, общности, всего социума с политикой.

Таким образом, взаимодействие политики и общества, как относительно самостоятельных целостностей и в то же время подсистем единого социального целого, не стало еще предметом самостоятельного исследования в условиях смены методологических парадигм. Этим обусловлены цель и задачи настоящей работы: представить одну из возможных концепций взаимодействия политики и общества с учетом специфики современной цивилизационной и социокультурной ситуации.

Монография состоит из четырех глав. Первая из них посвящена рассмотрению основных традиций философского анализа политики и социально-политического взаимодействия. Мы стремились выявить тенденции эволюции теоретических подходов, социокультурные условия и эвристические возможности каждой из традиций и таким образом выявить оптимальную теоретическую парадигму для описания социально-политической жизни современного общества. В качестве таковой нами избирается коммуникативный подход к политике, который, как мы полагаем, в своих основаниях является цивилизационным. Поскольку цивилизация предполагает универсальный характер социальных взаимосвязей человека и социальных общностей, то вторая и третья главы посвящены исследованию их взаимодействия с политикой. Лишь после этого, в четвертой главе автор обращается к общим проблемам социально-политического взаимодействия: проблемам демократии и власти. Мы стремились показать, что их теоретическое прояснение в современных условиях возможно лишь с учетом всего многообразия и неоднозначности политизации человека и различных по своей природе социальных общностей. В заключении представлены некоторые итоги анализа.

Методологической базой представленного в книге исследования являются положения деятельностно-коммуникативной философской программы в ее цивилизационной интерпретации, а также положения диалектико-материалистической философской программы в сочетании с социокультурным подходом к общественным явлениям. Для анализа социально-политической коммуникации в современном обществе программное значение имели тезисы герменевтической методологии и философии диалога.

Особая роль в реализации замысла исследования принадлежит историческому методу. Во-первых, в большинстве работ, посвященных философскому анализу политики, отсутствуют проблемные историко-философские обзоры, которые особенно необходимы при недостаточной изученности темы (например, в случае с социальной общностью). Во-вторых, смысл историко-философских экскурсов в данной работе состоит не в детальной исторической реконструкции взглядов философов прошлого, а в выявлении основной тенденции в теоретическом анализе конкретного сюжета. В-третьих, без выявления этой тенденции, как мы полагаем, невозможно предложить корректную теоретическую модель, описывающую современное состояние проблемы. В философском исследовании политики особенно опасна умозрительность построений, и поэтому вопрос об адекватности теории политической практике представляет отнюдь не академический интерес.

Философское исследование общества и политики не может выдать конкретные политические рекомендации и технологические рецепты. Это и не входит в его задачу. Но если философский анализ стимулирует творческое мышление заинтересованного читателя, придает ему критическую направленность, заставляя сомневаться в том, что казалось очевидным, то именно это и позволяет надеяться, что общество обретет в конечном счете эффективную и вместе с тем гуманистически ориентированную политику. Автор убежден в реальности этой цели, видит свою задачу в том, чтобы всемерно содействовать ее достижению.
Глава I
Основные интеллектуальные
традиции анализа политики
и социально-политического
взаимодействия


§ 1. Директивная традиция: политическая власть
и общество


Исследование взаимоотношений политики и общества предполагает прежде всего ясность исходных представлений о том, каковы сущность и специфика самих взаимодействующих сторон. В отношении общества, несмотря на многообразие определений общества и периодически возникающие дискуссии о природе социальной реальности, дело обстоит значительно проще, чем в отношении политики. Сказывается многовековая традиция философского анализа социума, интенсивное развитие социальных наук в ХIХ и ХХ веках, следствием чего стало формирование целого ряда общепризнанных аксиом социального знания. И в социальной философии, и в теоретической социологии утвердилось представление об обществе как о сложной системе отношений, субъектами которых выступают как отдельный человек, так и различные социальные общности. По отношению к такой системе политическое бытие выступало как часть более сложного целого. Вполне естественно, что в зависимости от специфики взгляда на общество его политическая жизнь получала ту или иную интерпретацию, наделялась определенной сущностью, моделировалась как структурно-функциональная целостность и т. п. Логика дедукции «от социального к политическому» стала казаться не только привычной, но и единственно возможной в социально-политическом исследовании. Между тем эта логика схватывает лишь одну из взаимосвязей общества и политики.

Гораздо позже произошла кристаллизация политического знания, его локализация в самостоятельную область теоретического исследования. Логическим следствием этого были попытки определить политику как некую самодостаточную реальность, рассмотреть ее сущность и природу вне каких-либо иных опосредований, что нашло выражение в концепциях политической философии и политической теории среднего уровня. Проблема взаимодействия социального и политического здесь, как правило, сужалась до коллизий, возникающих между государством (шире — политической властью) и гражданским обществом.

Однако дело не только в расширении спектра анализа и в изменении его направления — «от политического к социальному». Любые обоснования политической онтологии, равно как и дискурсы о метафизике политического, совершаются в поле социальности, испытывая на себе как влияние реальных общественных процессов, так и воздействие общественно ориентированного сознания. Возникающая при этом задача заключается в нахождении оптимального инварианта социально-политического взаимодействия, учитывающего как естественную логику возникновения и разрешения социальных проблем, так и особенности бытия политического, его имманентные свойства и тенденции изменения. В решении данной задачи исходным пунктом должно стать выявление социально-философских оснований различных концепций политического, сформировавшихся в русле философского анализа политики безотносительно к их формальной принадлежности к политической или социальной философии.

В отечественной научной литературе 90-х годов рассмотрению проблемы политического уделяется достаточно много внимания. В ряде случаев исследователи анализируют сущность политики и политического, не выделяя сложившиеся подходы к проблеме и не оценивая имеющиеся точки зрения1. По нашему мнению, это не позволяет авторам выявить преимущества избираемой ими позиции, объективно оценить ее эвристические возможности, прояснить собственную методологию анализа. В результате рефлексия метафизики политического далеко не всегда органично соединяется с теоретическим анализом частных социально-политических проблем, приобретая характер отвлеченных схоластических построений. В то же время очевидно, что прояснение проблемы «первоначала» политики имеет смысл лишь в том случае, если его результаты образуют основание, из которого можно выстроить целый ряд категорий, опосредующих связь сущности политики и ее феноменов, теоретической возможности и реальной действительности.

Показательно, что именно методологическая направленность анализа сущности политики отличает работы современных зарубежных исследователей. Так, в классификации Н. О’Салливана четыре различные точки зрения на сущность политического выделяются на основании их способности фиксировать социальные различия посредством идеи личных прав и норм, рационального дискурса, психологического сопереживания, специфической процедуры и языка общения2. Его характеристика возможностей каждой точки зрения ориентирована на выявление оптимальной позиции, которая «представляет основу для концепции политического, наиболее уместной в современных условиях увеличивающегося социального разнообразия»3. Немецкий политолог-теоретик М. Хеттих предваряет свою работу об основных понятиях политической науки следующим методологическим признанием: «Во всяком случае, характеризующее предмет нашей науки <понятие политического> само недостаточно обосновано, чтобы послужить ей обоснованием... Ни одна научная дисциплина не в состоянии справиться со своим обоснованием собственными силами: так или иначе она должна окунуться в сферу философии»4. Такое обращение к философии позволяет М. Хеттиху выделить нормативное (ориентированное на власть) понимание сущности политики, позволяющее выяснить отношение политического к обществу в целом, и децизионистское, то есть рассматривающее политику как результат самоопределения общества, специфическое агрегатное состояние его бытия и ориентированное тем самым на анализ социальных изменений5. При этом автор, отдавая предпочтение второму подходу, демонстрирует, как из него можно вывести и обосновать всю систему категорий политического анализа.

В противоположность методологическому аспекту анализа концепций политического отечественные исследователи склонны связывать разнообразие трактовок сущности политики со сложностью и неоднозначностью политической реальности и, как следствие этого, многозначностью самого термина, с многообразием порождаемых им образов и ассоциаций. Такое обоснование, как представляется, ориентирует в первую очередьна описание и систематизацию политических концепций. Переход от этой стадии исследования к построению развернутой философской модели политического бытия предполагает выбор такого варианта классификации, который наилучшим образом соответствовал бы целям и задачам предстоящего дискурса и тем самым позволял бы наиболее точно «схватить» в понятиях существенные моменты постоянно ускользающей от нас политической действительности.

Обстоятельный анализ концепций сущности политики представлен в работе И. И. Кравченко «Введение в исследование политики (философские аспекты)», в которой выделены четыре основных объяснения политики: 1) «как отношения, включающие согласие, подчинение, господство, конфликт и борьбу» между социальными группами и государствами; 2) как «отождествление политики с другими политическими явлениями, такими как господство, власть...»; 3) как «объяснение через функции (функциональное истолкование)»; 4) наконец, как «объяснение политики через ее цели (телеологическое)»6. И. И. Кравченко справедливо отмечает условность проводимых в данной классификации разграничений, взаимосвязь и взаимопересечение различных определений, их логическую уязвимость. Однако остается неясным, зачем, для решения каких познавательных задач ему потребовалась сама классификация. Во-первых, если за точку отсчета взять тезис автора о том, что «политика и власть образуют двуединую общественную сущность», что «нет власти без политики, нет политики без власти»7, то нельзя не обратить внимания на то, что подобная посылка вообще исключает сколько-нибудь самостоятельное и последовательное истолкование и политической власти, и самой политики. Во-вторых, при этой посылке становится невозможным выделение второго объяснения (через отождествление с властью). В-третьих, если учесть все оговорки автора о несовершенстве данной классификации, то получается, что единственный ее смысл состоит в демонстрации невозможности как бы то ни было рационально упорядочить все множество концепций политического.

В содержательном плане несовершенство данной классификации заключается, в частности, в том, что в первом объяснении ее автор объединяет такие, на наш взгляд, существенноразличные концепции, как концепции Аристотеля и К. Шмитта. Сюда же попадают, только по ассоциации с борьбой и конфликтом, концепции Средневековья, Возрождения, Нового времени и, конечно, марксизм. Заметим также, что согласие, подчинение, господство, конфликт, борьба представляют собой настолько разнородные характеристики отношений людей в обществе, что вряд ли могут быть объединены вместе. К тому же это именно социальные, а не специфически политические определения, поскольку все они могут, и подчас весьма удачно, описывать не только неполитические, но и межличностные отношения. Для философского анализа существенно и то, что попытки определения политики через конфликт, господство, согласие фиксируют не сущность политического, а его феномен. Интересно в этой связи замечание К. С. Гаджиева: «В сущности политика начинается там, где существуют конфликты... Но для разрешения конфликтов можно использовать различные пути и средства (выделено нами. — А. С.8. Это могут быть как неполитические — экономические, религиозные, социально-психологические — средства, так и специфически неполитические, но в то же время публичные средства — правовые.

Несколько иначе строит свой анализ концепций политического А. А. Дегтярев9. Он стремится выявить тенденцию эволюции представлений о политике и интерпретации ее сущности. В его классификации трактовка политики как деятельности государства (Платон, Аристотель) сменяется парадигмой политики как взаимодействия государства и гражданского общества (от Б. Спинозы до К. Маркса), а затем плюрализмом парадигм: а) конфликта (К. Маркс, Л. Гумплович, К. Шмитт,
Р. Дарендорф); б) структурно-функциональной или системной (М. Вебер, Т. Парсонс, концепции обмена деятельностью);
в) коммуникативной (Х. Арендт, К. Дойч, Ю. Хабермас)10. В эпоху перехода к постмодерну, по мнению А. А. Дегтярева, политика «вступает в принципиально новую фазу: политика из формы принудительного общения и властного регулирования общественных дел превращается в способ эмансипации от власти, ухода от насилия политического модерна и обеспечения свободы выбора личности»11. Эта оценка не вызывает принципиальных возражений, хотя сама периодизация требует, на наш взгляд, определенных уточнений. И в период классическойфилософии, несмотря на наличие доминирующих парадигм, наблюдался плюрализм подходов в понимании целей и возможностей, форм и содержания политики. Очевидно также, что при всех сходных чертах политические концепции Платона и Аристотеля существенно различны.

Как и И. И. Кравченко, А. А. Дегтярев выделяет группу теорий конфликта. Сомнения в целесообразности этого мы уже высказывали. Обратим теперь внимание на имена исследователей, представленных в данной группе. Показательно, что политическая теория марксизма всякий раз получает различную оценку, оказываясь по соседству то с философской классикой (Аристотель у И. И. Кравченко, философы Нового времени), то среди представителей неклассической философии. Не будем забывать также, что относительно исторической преемственности марксизма существуют особые мнения: К. Поппер, например, генетически связывал К. Маркса вовсе не со Стагиритом, а с Платоном. В характеристику политической теории марксизма А. А. Дегтярев включает идеи «экономической редукции» политики и классовой борьбы как ее основного содержания12. Не вдаваясь в обсуждение вопроса о том, исчерпывает ли это существо марксистской позиции, заметим, что философская составляющая марксистских взглядов на политику осталась не выявленной, что не могло не создать трудностей при классификации. Приходится признать, что, при всем нашем стремлении избежать «сведения счетов» с марксизмом, это вряд ли удастся: сегодня мы не слишком приблизились к объективной оценке философского наследия марксизма в сфере политики.

Вместе с тем нельзя не согласиться с А. А. Дегтяревым, что современное понимание сущности политического предполагает плюрализм различных подходов, среди которых, если рассуждать с позиций философии, ориентированной на поиск субстанции политического бытия, всеобщих моментов политического, можно выделить структурно-функциональный (системный) и коммуникативный подходы. В первом случае политика рассматривается как сложное целое (система), которая, в свою очередь, равно как и любой другой объект, может быть представлена и как структурный или функциональный элемент социального целого (макросистемы). Во втором случае политика представляется как специфический вид социальной коммуникации, особых отношений между действующими субъектами, выражающих определенное состояние самого общества. Следуя обозначенной выше позиции, можно предположить, что, поскольку к числу всеобщих моментов политического принадлежит прежде всего властный момент, неизбежно выделение подхода, отождествляющего политику и политическую власть. Таким образом, политика мыслится здесь как специфическая деятельность, сущность которой составляет властное веление, директива, приказ, исходящий, как правило, от всего государства или отдельных его органов.

С учетом объема понятия «политика», получаемого в каждом из трех случаев, мы можем выделить соответственно наиболее узкий, властный, макросоциальный, системный и наиболее широкий, коммуникативный подходы. Приведенная здесь логика рассмотрения созвучна точке зрения М. В. Ильина и
Б. И. Коваля. Они всесторонне аргументировали тезис о том, что «существуют различные концепции политики, которые можно условно сгруппировать в три большие традиции: директивную или техническую, функциональную или эпистемную, коммуникативную или праксическую»13. К сожалению, ни
И. И. Кравченко, ни А. А. Дегтярев прямо не ссылаются на эту сформулированную и изложенную до выхода их работ точку зрения и не анализируют ее, хотя, надо полагать, учитывают ее существование.

Принимая классификацию концепций политики М. В. Ильина и Б. И. Коваля как основу для дальнейшего исследования, укажем на некоторые ее преимущества, существенные с точки зрения анализа взаимодействия общества и политики. Во-первых, выделенные в ней традиции (подходы) органически — то есть и формально, и содержательно — взаимосвязаны. Как указали авторы классификации, «коммуникативное определение политики включает в себя также функциональное, а через него и директивное»14. Это обстоятельство указывает, с одной стороны, на условность разграничений, с другой — на логику системного развития политического знания, постоянно обогащающего представления о политике, включающего их в широкий социальный контекст. Во-вторых, данная классификация позволяет раскрыть как разноуровневую структуру самого политического знания, так и многослойность анализируемых концепций политического. Представляется, что лишь с учетом этой многослойности можно приблизиться к объективной оценке тех или иных спорных концепций, яснее представить их собственно философский — не практически-политический или идеологический — компонент. В-третьих, в рамках данной классификации становится возможным решение задачи, сформулированной Н. О’Салливаном: поиск концепции политического, оптимально описывающей современную социальную реальность.

Исторически и в некотором отношении логически первым вариантом осмысления сущности политики был директивный подход, сводящий политику к феномену политической власти и выделяющий в нем внешнюю формальную сторону: властное веление, облекаемое в официальный акт, закон, судебное решение. В западной философии впервые подобный подход мы встречаем в школе софистов. Политические институты греческой демократии становятся предметом философской рефлексии вследствие разграничения бытия «от природы» и бытия «от установления». При этом поскольку у софистов субстанцией бытия «от установления» выступает слово, постольку искусство повелевания словами отождествляется с искусством политического повелевания людьми.

Однако позиция, отождествлявшая публичное политическое красноречие с сущностью политики и казавшаяся на первый взгляд бесспорной и очевидной, сразу же оказывалось под огнем критики. Уже Сократ, усматривавший бытие не в слове, но в смысле сказанного и тем самым подводивший к различению политической убедительности и истины, фактически сомневался в данном тождестве. Не случайно Платон, обличая в лице софистов «так называемых политиков»15, подчеркивал, что «ораторское искусство легко отделяется от политического в качестве иного вида, подчиненного этому»16. Аристотель прямо указывает: «Софисты ведь вообще не знают ни того, что такое политика, ни к чему она имеет отношение, иначе они бы не ставили ее в один ряд с риторикой или ниже ее и не думали, что легко дать законодательство, собрав законы, пользующиеся доброй славой (выделено нами. — А. С.17. Сосредоточиваясь на внешних, бросающихся в глаза в условиях полисной демократии сторонах политической деятельности, софисты обратиливнимание исследователей на технологию осуществления политической власти, на решение ключевой для правителей задачи — обеспечение общественной поддержки и одобрения их действий. Политическая деятельность рассматривается здесь лишь как преимущественно одностороннее воздействие властвующих на подвластных, а общество предстает как пассивный объект, поскольку его собственное, самостоятельное участие в политике мыслится лишь как тот или иной ответ обратившейся к нему власти.

В эпоху Возрождения и Новое время классическими представителями директивного подхода явились Н. Макиавелли и
Т. Гоббс. Этатизм обоих мыслителей не вызывает сомнений. Однако такая политико-правовая оценка оказывается недостаточной для раскрытия существа их взглядов на политику. В основе этатизма — интерпретация политической жизни как активного процесса использования государственной власти, а важнейшими элементами государства здесь выступают средства и инструменты власти. Их использование у Н. Макиавелли и Т. Гоббса уже не тождественно ориентированной на убеждение большинства рациональной риторике софистов. Сложность заключается не только в пессимистическом взгляде философов на природу человека, но и в невозможности все предвидеть и рассчитать, учесть все существующие интересы. «Пусть не думает никакая власть, что она может когда-нибудь принимать безопасные решения...» — предупреждает Н. Макиавелли18. Он также показывает, что не только осуществление, но и завоевание власти представляет собой технологическую проблему, так что «условие приобретения власти — быть мастером этого дела»19.

Не будем забывать, что «Государь» представляет собой не только энциклопедию политической техники и тактики, но и ценное пособие по социально-политической психологии. Более того, все чудеса политической изобретательности Н. Макиавелли могут быть адекватно поняты и оценены лишь в контексте всего комплекса его представлений о человеке и обществе. Открытость политики случайностям, особая роль в ней психологического фактора, массовых привычек и традиций заставляют Н. Макиавелли несколько иначе, чем у софистов, описывать взаимодействие политики и общества: «... умный князь должен измыслить такой порядок, при котором его согражданево все времена при всех обстоятельствах будут нуждаться в государстве и в нем самом: тогда они всегда будут ему верны (выделено нами. — А. С.20. Речь уже идет не просто о завоевании властью одобрения общественности, а о сознательном конструировании политического механизма, который постоянно поддерживал бы в обществе потребность в политических институтах и политиках и тем самым обеспечивал власти социальную опору.

Образец подобной рациональной конструкции мы встречаем у Т. Гоббса. Идеи естественного права и общественного договора в его философской доктрине всегда были в центре внимания и получили в итоге достаточно всестороннее освещение. Для нас гораздо важнее то, что за политико-правовыми формами, в которые обличена его философия, просвечивает логика мышления, типичная для директивного подхода к политике. Редукция политики к власти выглядит у Т. Гоббса следующим образом: «...принципы политики коренятся в познании душевных движений, принципы же познания душевных движений — в познании чувственных восприятий и воображения», в анализе которых «мы в конце концов придем к тому, что страсти и душевные движения людей должны быть удерживаемы в известных границах какой-нибудь властью, ибо иначе люди вечно пребывали бы в состоянии войны друг с другом»21. Эта логика мышления наиболее ясно и отчетливо фиксирует социально-философские и гносеологические основания директивного подхода.

В основе директивного взгляда на политику лежит определенное, механистическое по своей сути представление о человеке и обществе. Питательной почвой для таких представлений является тотальный классический рационализм в понимании человеческого и социального. Если человек подобен сложному, точно настроенному и абсолютно управляемому механизму, если вся жизнь человеческой души и тела прозрачна и доступна свету разума, то такой человек не может не быть идеальным передаточным колесом в машине социальности. Само общество, представленное как механический агрегат индивидов, уподобляемое то машине, то фабрике, также мыслится целиком управляемым и допускающим любые, в том числе кажущиеся фантастическими, преобразования. Преувеличениевозможностей разума в регулировании общественных процессов является одной из причин самых разнообразных технологических увлечений в политике, проявляющихся как в совершенном игнорировании субъективно-психологических моментов в политике, так и в виртуозном усовершенствовании приемов манипуляции людьми, будь то банальные слухи или творчески организованная кампания в электронных СМИ. В макросоциальном плане механицизм и технократическое мышление неизбежно приводят к социальному и политическому конструктивизму, пагубные последствия которого обнаружились в ХХ веке.

Директивная трактовка сущности политики стимулирует редукционизм в описании и объяснении политической действительности, имеющий как свои плюсы, так и минусы. Отношение к редукционизму в политическом мышлении вряд ли может быть однозначно негативным. Понятно, что редукция сложного целого к простым частям огрубляет анализ и упрощает проблемы. Однако при решении задач определенного класса редукция неизбежна и полезна, как например при выявлении генетических, причинно-следственных связей в цепи явлений, берущей свое начало либо в экономической жизни, либо в этнических особенностях, либо в деятельности политического лидера. Зачастую лишь последовательное сведение различных политических феноменов к их основаниям способно привлечь внимание исследователей и широкой общественности к кажущимся незначительными событиям. В политико-правовой сфере (например, в конституционном праве) редукция всего содержания юридических актов к исходному принципу (или принципам) — непременное условие их совершенства и долговечности.

Оценивая возможности директивного подхода к политике, следует отметить и то, что анализ властных, иерархических, управленческих моментов политической деятельности отвлекается — сознательно или неосознанно — от общества в целом и его взаимоотношений с политикой. На ранних стадиях развития философии это было вызвано дефицитом социальных знаний, питалось натуралистическим или механистическим пониманием социального целого. Представляется, что одним из проявлений социальной ограниченности властно-политического дискурса является классическая дихотомия «государство (власть) — гражданское общество». Не случайно впоследствии философская мысль вышла за рамки анализа этого взаимодействия, обратившись к коллизиям политики и экономики, политики и искусства, политики и науки. Однако ограниченность данной дихотомии стала отчетливо проясняться лишь во второй половине ХХ века в связи с действием ряда факторов. Во-первых, по мере исчерпания традиционного социально-философского значения и смысла противопоставления государства и общества, сложившегося в культуре модерна. Во-вторых, по мере выявления новых тенденций, связанных с глубокой социокультурной трансформацией самого гражданского общества. В-третьих, по мере становления политологии как политической теории среднего уровня, переводящей исследование взаимодействия власти и общества на уровень позитивной науки, опирающейся прежде всего не на критическую рефлексию философского разума, а на эмпирический материал прикладных политических исследований.

Если с учетом этих особенностей директивного анализа обратиться к пониманию Н. Макиавелли и Т. Гоббсом взаимодействия политики и общества, то следует отметить, что они, хотя и ставят власть над отдельными гражданами, народом или обществом, в то же время далеки от крайностей манипулирования ими или превращения их прав в юридическую фикцию. Тщательно исследуя эффективность участия народа в выборах должностных лиц, законодательстве, осуществлении власти, достоверность оценок общественного мнения, пороки масс, участвующих в политике, Н. Макиавелли стремится найти оптимальную меру такого участия и приходит к выводу, что недостатки подвластных менее опасны, чем пороки властителей22. Он прямо заявлял, что «государственный порядок хорош только тогда, когда предоставлен попечению большинства и когда охранение его вверено большинству», а всякая республика должна всеми мерами способствовать публичной, в том числе политической, активности своих граждан23. К числу важнейших задач философии государства Т. Гоббс относил познание того, «каковы права общества при всех формах правления»24. Он полагал, что наибольшее, что могут сделать властвующие для подвластных, состоит в свободном пользовании самыми широкими, в том числе включающими свободу действия, гражданскими благами25.

Этатизм Нового времени, поскольку он ограничивался в своем социальном видении отдельными — пусть и коллективными, массовидными — социальными субъектами, оставался в рамках директивного понимания политики. В тех редких случаях, как, например, у Гегеля, когда этатизм рассматривал государство как системообразующий элемент всего социального организма, он оказывался в поле системно-функционального исследования политики. Отчасти поэтому классификация концепций политики по признаку отождествления ее с деятельностью государства не может быть признана приемлемой.

В неклассической философии ХIХ—ХХ веков традиция директивного анализа политики и ее взаимодействия с обществом существенно модифицируется. Влияние рационализма классической философии обнаруживается прежде всего в трактовке политики М. Вебером, в философских взглядах которого есть достаточно явный след неокантианства. Интерпретация человеческой деятельности как рационального в своей основе социального действия, ориентированного на определенные ожидания, может объяснить логику веберовского анализа политической реальности: действие, направленное на господство посредством легитимного насилия, предполагает, что для того, «чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету...»26. В центре внимания М. Вебера оказывается коллизия между властвующим и подвластным и определенный механизм взаимодействия политики и общества (традиционный, харизматический, легально-правовой). С этих позиций вполне естественно выглядит переход
М. Вебера от широкого понимания политики, которое «охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству» к узкому, которое «означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти»27. Редукция политики к власти закономерно переводит обсуждение проблемы политической профессии и призвания в технологический, то есть практически-политический, эмпирически верифицируемый, план. Тем самым совершается выход за пределы сугубо философского анализа политики, в сферу политической теории среднего уровня.

Сходная тенденция присуща и марксистскому политическому анализу, видящему главное содержание политики в борьбе за обладание государственной властью и ее осуществление. Методологическая позиция и исходная посылка марксистской редукции политики к власти отличается от веберианской тем, что часто мешает видеть сходство в направлении и результате дискурса. Если М. Вебер стоит на позициях социологического номинализма, то марксизм избирает реализм, исходящий из объективной реальности классовых противоположностей и конфликтов. Если М. Вебер подчеркивает роль сознания, рациональности, то марксизм апеллирует к стихии социально-экономической эволюции. Однако, как только марксист попытается исследовать деятельность конкретного класса, связанного с той или иной объективной тенденцией, его взаимоотношения с властью, он неминуемо вынужден дополнить общефилософскую позицию историзма конкретно-историческим (или конкретно-политическим) подходом. Эта конкретизация становится неизбежной, поскольку и субъекты борьбы, и сам процесс борьбы, и его результаты оказываются неоднородными, структурированными. Если же, в соответствии с диалектическим требованием, обеспечить всесторонность анализа, подойти к рассмотрению отношений всех классов и политических сил, то это еще больше повышает степень конкретизации и мы, подобно М. Веберу, спускаемся с высот философских абстракций на почву политической теории, проверяемой опытом классовой борьбы. Таким образом, марксистская интерпретация политики как высшего выражения классовой борьбы, рассмотренная не в контексте формационной системы, а в русле диалектического метода, тяготеет скорее не к философскому, а к политологическому уровню анализа. Именно к этому уровню рассмотрения принадлежит значительное большинство работ К. Маркса и Ф. Энгельса, не говоря уже о работах
В. И. Ленина. Подчеркнуть это представляется немаловажным, поскольку часто именно из этих работ пытаются извлечь аргументы для решения споров о доктринальных чертах или философско-политических основах марксизма, между тем как из них можно почерпнуть либо «конкретный анализ конкретной ситуации», либо более или менее ясное представление о принципах, методах и приемах политического исследования, применяемых авторами. Как видим, директивная традиция в русле неклассического мышления обнаруживает тенденцию к смещению в иную, нефилософскую область политического анализа.

Тот факт, что отмеченная выше направленность директивного политического мышления на политологический аспект анализа является существенным моментом доктрин марксизма и веберианства, вовсе не означает, что в них нет философского содержания. Философская составляющая данных доктрин станет еще предметом нашего рассмотрения. Сейчас же обратим внимание на то, что образ политики как властно ориентированной деятельности имеет и в марксизме, и в веберианстве одинаковую — рационально-иррациональную — бинарную структуру. В марксизме политика предстает и как наука, и как искусство; у М. Вебера — как профессия и в то же время как призвание. Здесь уже нет места той непреклонной рациональности и лишенной чувственности рассудительности, с какой Н. Макиавелли и Т. Гоббс анализируют технологию власти и с которой они отождествляют идеал государя и суверенного правления. В основе бинарного образа властно-политической деятельности лежит иное представление о социуме — как основании и объекте властвования. Социальность здесь не сводится к жесткому, механистическому сцеплению индивидов и даже групп, а предстает то как специфическая сфера разнообразных и неоднозначных общественных отношений, существо которых схватывается отношениями классов, то как «действительная, то есть индивидуальная, структура окружающей нас социокультурной жизни», которую надлежит понять и пережить исследователю28. Тот факт, что М. Вебер исходит в своем анализе именно из социокультурной природы изучаемого объекта, предостерегает нас от примитивно-рационалистического истолкования как его взгляда на политику, так и всей социальной теории веберианства. С точки зрения неклассического философско-политического дискурса преобразование зыбкой, неоднозначной, подвижной социальной почвы оказывается под силу только политике и власти, релятивной в своих суждениях и оценках, чутко улавливающей импульсы интуиции. Стремление дополнить сухость и уравновешенность классического образа политики иррациональным, хаотическим началом, неопределенностью выбора, интерпретировать политику как сферу творческого самовыражения человеческой сущности представляет, на наш взгляд, вторую инновацию неклассической философии в сфере данной традиции анализа.

Иррациональность политики и власти получила детальную разработку в философских концепциях Ф. Ницше и
О. Шпенглера. На смену редукции политики к власти приходит их полное отождествление, причем онтологический статус власти оказывается более обоснованным и правомерным, чем статус политики. У Ф. Ницше подобная логика пока сохраняет характер гипотетического предположения: «Допустим, наконец, что удалось бы объяснить совокупную жизнь наших инстинктов как оформление и разветвление одной основной формы воли — именно воли к власти... тогда мы приобрели бы себе этим право определить всю действующую силу единственно как волю к власти. Мир, рассматриваемый изнутри... был бы волей к власти и ничем, кроме этого»29. Но уже О. Шпенглер заявляет вполне определенно, что «вся жизнь — это политика... слепой, космический, страстный порыв к самоутверждению и власти», по отношению к которому человеку суждено «либо стать судьбой самому, либо ее претерпеть... Никакой третьей возможности не дано»30.

Иррационализация политики открывает новые возможности интерпретации политической действительности: отказываясь от услуг человеческого разума, она обращается либо к «дочеловеческому» (биологическому), либо к «сверхчеловеческому» (сакральному, божественному). Парадоксальным образом эти два, казалось бы взаимоисключающих, уровня объяснения политики переплетаются и дополняют друг друга. Мистификация институтов политики обнаруживается в позиции
Ф. Ницше, согласно которой «вера в божественный порядок политических дел, в таинство, которым овеяно существование государства, имеет религиозное происхождение»31. Соответственно этому отношение массы к государству и политическим партиям также иррационально (вера в авторитет) и преимущественно аффектно (благоговение, воля к самовыражению), в то время как сами властвующие также не озабочены убеждением большинства, предпочитая этому демагогию, обман, манипуляцию. Поскольку для О. Шпенглера борьба жизненных сил в сфере государства предполагает особую роль расового начала, то образ политики получает несколько иное, чем у Ф. Ницше, описание: «Схватка не принципов, но людей, не идеалов, но расовых черт за обладание исполнительной властью — вот что является здесь альфой и омегой»32. Ведущая роль биологического фактора в устройстве власти находит, по О. Шпенглеру, свое выражение в том, что «жизненное единство, причем уже у зверей, распадается на субъекты и объекты управления»33. Единство биологического начала вполне естественно приводит к тому, что в любых ситуациях политической борьбы, в том числе борьбы революционной, «методы управления... почти не меняются, положение управляемых не меняется вовсе»34. Технологии политической власти и при их мистификации Ф. Ницше, и при их биологизации О. Шпенглером оказываются не только иррационально однородны, но и инвариантны. В итоге мы получаем концепции политики и власти, зеркально противостоящие рационалистической классике, также, как и она, односторонние в своих познавательных возможностях. Наглядным примером этого является политическая антропология
Э. Канетти, исходящая из отождествления политики и властного приказа.

Между тем даже иррационализм, при всех своих претензиях на нетривиальное объяснение политики, не смог полностью отказаться от конфликтного объяснения социальной действительности, противостоящей политической воле. Классовый конфликт был либо заменен расовым и культурным, либо интерпретирован как конфликт абстрактных воль. Однако это не исчерпывало всего спектра возможных вариантов развития данной посылки. Поскольку посылка о классовом конфликте как основе политики допускала эмпирическое обоснование и проверку, постольку она могла быть ориентирована на политологическую, но не философскую разработку. Поскольку же эта посылка могла быть рассмотрена в духе философского рационализма как частное проявление глобальной неустойчивости социального бытия, как момент глубинного онтологического конфликта, имеющего не только социальные, но и антропологические моменты, то она допускала философскую интерпретацию, правда уже немарксистского толка. Именно на таком допущении и построена, как представляется, концепция политического, разработанная К. Шмиттом.

Позиция К. Шмитта уже не раз становилась предметом пристального анализа в современной отечественной научной литературе35. Не пытаясь дать ее детальную реконструкцию, остановимся подробнее на директивном характере философско-политического дискурса К. Шмитта. Видя специфически политическое различие в различении друга и врага, он указывает, что смысл именно такой дифференциации «состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения и разделения, ассоциации и диссоциации»36. Эта высшая степень конфликтности получает далее, причем неоднократно, важную для ее понимания конкретизацию. Во-первых, сразу же отмечается, что высшая степень конфликтности предполагает конфликты, «которые не могут быть разрешены ни предпринятым заранее установлением всеобщих норм, ни приговором «непричастного» и потому «беспристрастного» третьего»37. Поскольку тем самым исключаются правовые процедуры, то остается предположить, что средством такого разрешения может быть вооруженное насилие.

Кажется, что К. Шмитт полностью разделяет инструментальный взгляд на политику как на возможность использовать специфические средства насилия, когда уточняет свою позицию следующим образом: «Понятия «друг», «враг» и «борьба» свой реальный смысл получают благодаря тому, что они в особенности соотнесены и сохраняют свою особую связь с реальной возможностью физического убийства»38. Однако тут же следует оговорка, что речь идет не о реальном, практическом отождествлении политических средств со средствами вооруженного насилия во всех ситуациях, при любых условиях, а о соотнесении как специфической идеальной процедуре. В этом случае «война — это вообще не цель и даже не содержание политики, но, скорее, как реальная возможность она есть всегда наличествующая предпосылка, которая уникальным образом определяет человеческое мышление и действование и тем самым вызывает специфически политическое поведение»39. Использование военной силы, таким образом, выступает в виде идеального предела возможного политического действия, идеального ориентира в выборе политических средств. В том числе негативного ориентира, когда, например, религиозное сообщество становится политической величиной, препятствуя войнам, тоесть не позволяя своим членам рассматривать противника как врага40. Таким образом, разделение на друга и врага есть, пользуясь веберовским языком, идеально-типическая конструкция, за которой вовсе не всегда скрывается соответствующая ей конфликтная реальность. Смысл ее, по нашему мнению, в обозначении предела власти над человеком, который всегда существует, но не всегда мыслится политиками как реальность.

Что же касается политической реальности, то К. Шмитт отмечает, что в действительности «есть лишь политическое единство, политическое сообщество», в котором государство играет решающую роль. При этом «если само это единство при неких обстоятельствах не состоится, то не состоится и само политическое»41. Но благодаря чему становится возможным выделение самого этого политического единства и при чем здесь коллизия «друг — враг»? Ответ К. Шмитта однозначен: «Благодаря этой власти над физической жизнью людей политическое сообщество возвышается над всякого иного рода сообществом или обществом»42. Взаимосвязь сущности политического бытия именно с властью обнаруживается и тогда, когда главное в политической экзистенции народа определяется К. Шмиттом как способность принять на себя политическое господство, обеспечить защиту от врага, принудив его к повиновению43. Политическое существование субъекта, допуская способность самостоятельного определения друзей и врагов, предполагает тем самым самоопределение субъекта в отношениях господства-подчинения, то есть во властных отношениях.

Концепция К. Шмитта показывает, что попытка мыслить политическое, при всем своем своеобразии и автономии, никогда полностью не отрывается от политической реальности и имеет смысл лишь благодаря возможности соотнесения с нею. При этом последовательный рационализм К. Шмитта ближе не к своим классическим предшественникам, а к неклассическим современникам. Как и М. Вебер, К. Шмитт считает существенным моментом властвования возможность использовать насилие, указывает на важность рационально ориентированного действия в политике. Образ войны как первополитики присутствует в сочинениях О. Шпенглера. Анализ К. Шмиттом сущности политики показывает, что попытка провести рациональное различение в мире политического постоянно сталкиваетсяс необходимостью определить свое отношение к иррациональным феноменам: суррогатам политики, к имитации политического, к моральным, религиозным, эстетическим ценностям и отношениям. Само это отношение не может быть заранее определено как негативное, иначе вопрос о том, входит или не входит данная конкретная коллизия в сферу политического, лишался бы всякого смысла. Но именно этот вопрос — вопрос о степени интенсивности конфликта и о возможности выразить его в категориях политического властвования — К. Шмитт относит к числу самых важных. Сложность решить его, минуя дилемму «друг — враг», и необходимость постоянно решать его убедительно показал философ в своей концепции, прекрасно сознавая при этом, что для современного ему общества политика по-прежнему является судьбой.

Как мы показали, неклассическая философия, пытаясь преодолеть механицизм и редукционизм классического этапа директивной традиции интерпретации политики, сделала существенный шаг к комплексному, многомерному видению политики и власти. В значительной мере это обусловливалось также спецификой взгляда на социальную действительность как на динамичную, конфликтную, неоднородную по своей природе среду. Не менее важно то, что неклассическая политическая философия указывает на специфику социальной ситуации, в которой становится не только возможным, но и неизбежным директивное видение политики. Это ситуация перехода социума на качественно новую стадию развития, безотносительно к тому, какова масштабность, глубина и кардинальность самих качественных перемен. В эпоху античности это стадия становления классической полисной демократии, сделавшей открытым механизм властвования и показавшей важность технологии властного воздействия на людей. В эпоху Возрождения и Нового времени это период создания национальных государств, а также стадия революционных преобразований, фактически переросших в гражданскую войну.

Сложность и масштабность указанных задач потребовали такого углубления анализа средств и инструментов властвования, чтобы, апеллируя к характеристикам человеческой природы, он смог в то же время предоставить технологичные программы и рекомендации по стабилизации всего общества игосударства. Потребность в радикальном устранении политическими средствами наиболее острых социальных противоречий индустриальной стадии капитализма и тем самым в обеспечении кардинального качественного обновления общества питала марксистскую парадигму директивного политического анализа. Директивность политического мышления М. Вебера фиксировала качественное изменение в роли и задачах политической власти в эпоху перехода капитализма на его монополистическую стадию.

Тот же самый социальный сдвиг, только в его культурно-антропологическом аспекте, отразила онтологизация политической воли Ф. Ницше и О. Шпенглером. Возникновение нового класса социальных проблем, а вслед за этим и появление новой для политической власти социальной предметности отметил и К. Шмитт. Завершая свое эссе о понятии политического, он прямо указал на то, что в эпоху империализма «хозяйство стало политикой... и в силу этого — судьбой»44. Заметим также, что пересмотр традиционных взглядов на власть у
М. Фуко, представления о ее всепроникающей силе, идея «микрофизики власти» стали возможны лишь постольку, поскольку в обществе посткапитализма возникли новые проблемы, требующие качественно иных властно-технологических — как политических, так и неполитических — решений.

Директивный взгляд общества на политику исходит также из ожиданий политического вмешательства, независимо от способа обоснования правомерности и представлений о границах такого вмешательства. Мы уже отмечали, что особенность директивной традиции, если говорить о сознании властвующих, состоит в полагании неизбежности властного воздействия на человека и общество, в убежденности принципиальной возможности и полезности социального конструирования и даже манипулирования. Конкретные индивиды и общности, разделяя властно-директивные взгляды, как правило, избегают подобных крайних позиций. В традиционной социокультурной среде массы склоняются к патерналистскому обоснованию властной активности, когда государственные деятели и институты не просто создают нормативное пространство социальной деятельности, гарантируют ее свободу, а постоянно опекают индивидов, обеспечивая, пусть и в минимальной мере, их существование. Традиционный образ политика в директивно ориентированном массовом сознании — это образ государственного деятеля, властителя, хозяина. Это образ в большей или меньшей степени сакрально-харизматический, наделенный в то же самое время вполне понятными для традиционного, то есть патриархально-общинного, сознания чертами. С одной стороны, это — способность принимать решения, твердость, решительность, требовательность, с другой — справедливость, забота о простых людях, простота, доступность.

В индустриальной культуре, предполагающей достаточно высокую степень гражданской активности и отводящей определенную роль сфере публичной политики, директивные ориентации проявляются в ожидании от власти внешнего толчка, инициативы, руководящей активности в решении социальных проблем. В этом случае массовое сознание, легко оправдывая собственную пассивность, охотно соглашается следовать за властью, послушно исполняет предписанную роль. Такая позиция позволяет, не разрушая привычного жизненного мира, проявить или имитировать политическую активность и в то же самое время не обременять себя какой-либо ответственностью за происходящее. Здесь к тому же предоставляется соблазнительная возможность идентифицировать себя не с патриархальным обывателем, бездумно преданным власти или слепо ненавидящим ее, а с интеллектуалом, чей «свободный» выбор никем, кроме него самого, не определяется.

Итак, описание социальной среды, питающей директивное политическое мышление, позволяет выявить его основные, с точки зрения предпринимаемого нами исследования, недостатки. Во-первых, оно сосредоточивается на рассмотрении только политических связей иерархической подчиненности, причем преимущественно на прямой связи «властвующие — подвластные», оставляя в тени обратную связь. Во-вторых, сведение политики к власти содержит в себе скрытую опасность апологии власти, несвязанности ее с какими-либо нормами и ограничениями. Опасность эта становится реальной в случае онтологизации власти, когда она поглощает все пространство социального бытия. Оправдание вседозволенности политической власти проистекает совсем не потому, что директивное политическое мышление игнорирует вопрос о ее пределах играницах. Т. Гоббс и К. Шмитт, равно как М. Фуко и Э. Канетти, не уходят от его обсуждения. Однако поскольку именно власти принадлежит активная роль в политическом взаимодействии с подвластными, то именно она и должна поставить предел своей экспансии, даже если предел этот коренится в природе человека и общества. Проведенная таким образом граница соответствовала гораздо чаще интересам власти, чем потребностям общества. В-третьих, субъектом, который оказывается в центре директивного анализа, становится либо индивид, либо социальная общность (класс, народ), то есть субъект, вписанный прежде всего в локальную социальную среду. Этим и определяется оптимальный для директивной традиции масштаб социального анализа. Можно утверждать, что в современных условиях директивное мышление обнаруживает свои эвристические возможности в рамках политологического анализа. Глобальные проблемы человеческого сообщества, масштаб цивилизации и культуры оказываются не всегда удобными для логики, жестко разделяющей людей на властвующих и подвластных, друзей и врагов. Не случайно проницательный К. Шмитт признавал, что директивно мыслимое «политическое единство по своему существу (выделено нами. — А. С.) не может быть универсальным, охватывающим все человечество и весь мир единством»45. Сохранение проблематики политической власти в поле философии на нынешней ступени развития политических знаний становится возможным при включении ее в более широкий контекст анализа, то есть при повышении уровня исходных абстракций, по отношению к которым политическая власть выступает частным следствием, элементом, выполняющим определенную функцию.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации