Культура повседневности России глазами В.Розанова - файл n1.doc

Культура повседневности России глазами В.Розанова
скачать (90.5 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc91kb.21.10.2012 12:39скачать

n1.doc




Культура повседневности России глазами В.Розанова

Содержание


Введение 3

1. Краткая характеристика деятельности и творчества В. Розанова 4

2. Культура повседневности России в работах В.Розанова 7

3. «Мозаичная культура» как контекст «постлитературы» 12

Заключение 17

Список литературы 18


Введение



Ключевой фигурой для русского серебряного века оказался В. Розанов, осужденный его современником П.Б. Струве как «большой писатель с органическим пороком».

Именно Розанов - еще в 90-е годы - заговорил о «мозаичной культуре» в России.

Именно Розанов проповедовал как универсальный культурно-политический принцип метод «яичницы» (при котором на одной сковородке оказывались яички «всех курочек» - кадетское, социал-демократическое, черносотенное; черное, красное и желтое).

Именно Розанов эпатировал публику, сочиняя репортажи об одних и тех же - революционных - событиях одновременно в «правые» и «левые» газеты – «пока начальство ушло», называя это свое журналистское развлечение «гимназистничанием» (т.е. мальчишеством, культурным озорством или даже мелким хулиганством).

Наконец, именно Розанов изобрел универсальный жанр хаотически сваленных как будто «в одну кучу» обрывков всякой всячины - дневников, философских рассуждений, житейских афоризмов, мемуарных и художественных зарисовок, литературно-критических заметок, публицистических выпадов и откровенной буффонады, юродства, ерничества, шутовства... («Уединенное», «Мимолетное», «Опавшие листья»).

«Беспринципность», измена, даже предательство выступают у Розанова как символизм новаторства, творческого поиска, чреватого нарушением норм и пересечением смысловых границ [6].

1. Краткая характеристика деятельности и творчества В. Розанова



Розанов Василий Васильевич (1856-1919) – публицист, прозаик, философ русского серебряного века; основатель теории и практики постмодернизма – задолго до его заподно-европейских аналогов.

Уже в процессе гимназического образования сформировались основные мировоззренческие установки Розанова – внутренняя свобода и протест против общепринятых авторитетов и администрации, отстраненность от внешних событий, самоуглубленность, отсутствие видимой волевой целеустремленности.

Вслед за старшим братом поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где испытал влияние ученых-филологов – Ф.И. Буслаева, Н.С. Тихонравова, Н.И. Стороженко, Ф.И. Корша, историка В.И. Герье [6].

Свою деятельность по окончании университета он начал в качестве педагога провинциальной гимназии, что получило отражение в его первом полемическом труде «Сумерки просвещения» [4], вызвавшем негодование «педагогической общественности». Многие критикуемые им параметры школьной системы сохраняются по сию пору.

Имея в качестве своей задачи воспитание «человека и гражданина», государственная школа остается как бы в стороне от ее решения. При этом инициатива педагогов часто оборачивается вкусовщиной.

Не устраивало Розанова и отсутствие индивидуального подхода в образовании: казенный характер руководства школой передается и в систему обучения, где торжествует безличный стиль преподавания, при котором педагог никогда не обращается к конкретному лицу, но всегда к толпе учащихся. «Эта непризнанная сторона их существа была в то же время самая главная, потому что в отличие от животного человек именно в индивидуальности своей несет свой существенный, особый смысл; в ней же лежит и родник всего духовного творчества» [4, с. 9].

Говоря о воспитании, Розанов отмечал разобщенность культур – традиционно - православной, которая особенно близка народу, классической, ориентированной на античность и способствующей обособлению «чистой публики» от народа, и современной, ориентированной на практическое знание. Делался вывод, что до тех пор, пока школа и общество не найдут пути для взаимопроникновения этих культур, воспитание подрастающего поколения будет оставаться втуне [1, с. 69].

В быту предельно простой и чувствительный, в общественной жизни он слыл человеком неустроенным, неконтактным.

Писатель, самозабвенно «копавшийся» в тайнах человеческой души, и публично отказывавшийся поддержать призыв подумать о человечестве: «Не хочется». Глубоко верующий человек, подвергший острейший критике свою религию. Здесь отнюдь не пренебрежение Розанова общественным мнением, а то, что человек у него - некая «самость», т.е. погруженный в свой обыденный мир «обыватель», отличный от модного в то время горьковского «Человека» с большой буквы. Но этот маленький человек, обыватель, о котором забывают, обладает достоинством, внутренним миром, своим жизненным пространством [1, с. 67].

Известность Розанову принесла его книга «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского: Опыт критического комментария» [5].

В ней он выявил философскую глубину великого писателя, раскрывшего неразделимость добра и зла, красоты и безобразия человеческой жизни в ее истории. «Он (Достоевский), как холодный аналитик, всматривается в них и хочет узнать, почему весь образ Божьего мира так искажен и неправилен. И с этим анализом он непостижимым образом соединил в себе чувство самой горячей любви ко всему страдающему. Как будто то искажение, которое проходит по лицу Божьего мира, особенно глубоко прошло по нем самом» [5, с. 29]. Достоевский показывает, что попытки Великого Инквизитора «исправить ошибки» Христа лишь «усугубляют» их, ибо, как считал Розанов, не человек делает свою историю, он пребывает в ней. Поэтому вмешательство индивидуальной воли в исторический процесс, даже во имя самых благих целей, лишь вносит в него дополнительную неустроенность и, в конечном счете, увеличивает зло. Только любовь может спасти мир.

В книге «Апокалипсис нашего времени» В. Розанов снова повторяет свой вопрос христианству. «Конец мира и человечества будет таков, потому что Евангелие есть книга изнеможений. Потому что есть: мочь и - не мочь. И что Христос пострадал и умер за не мочь... хотя и был в полной и абсолютной истине. Христианство не неистинно, но оно - не мочно» [3, с. 13].

Немощь христианства и царства в полной мере проявилась в судьбе православной Российской империи. В мировой войне 1914 - 1918 гг., вовлекшей Россию в братоубийственную революцию, Розанов увидел реализацию пророчества Апокалипсиса как в общественном, религиозном, так и личном плане. Эти взаимодополняющие друг друга настроения и определили содержание и стилистику последних страниц розановского творчества.

Переживший мировую войну и две революции, Розанов писал: «Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три. Даже «Новое время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей... Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска. Что же осталось-то? Странным образом - буквально ничего» [3, с. 5].

Печально, констатирует Розанов: мы погибаем единственно из неуважения к себе и к своему Отечеству.

Завершает свой Апокалипсис умирающий Розанов все-таки с надеждой, обращаясь к юношеству с просьбой не слушать «добрых советчиков», стоять на своих ногах и строить свой дом, ибо «жизнь есть дом. А дом должен быть тепел, удобен и кругл».

2. Культура повседневности России в работах В.Розанова



Смешение норм и стилей, ценностей и критериев оценок, видов искусства и типов творчества, взаимоисключающих мировоззренческих принципов само по себе уже свидетельствовало об «эристичности» культуры серебряного века; но к этому добавлялось еще и нарочито эпатирующее, даже скандальное в своей демонстративности взаимонепонимание деятелей культуры этого времени.

Особенно характерны в этом отношении футуристические манифесты, построенные на оскорбительном вызове буквально всем: русским классикам и их поклонникам, современникам - реалистам и символистам, носителям родного языка вообще, толпе обывателей и индивидуалистам, революционерам в жизни и в искусстве.

Фактически все деятели культуры серебряного века были, по выражению Н. Бердяева, людьми «двойных мыслей» [6].

Еще в начале ХХ века Василий Розанов впервые почувствовал, что в его творчестве происходит «окончание» и «разложение» литературы, что в его лице и в его время великая русская литература заканчивает свое существование как феномен культуры.

И при этом дал понять своим читателям, что «конец литературы» - это не хорошо и не плохо, а просто так оно есть. Все на свете имеет конец, и русская литература - тоже. Но примириться с этим фактом - невозможно; объяснить его или оправдать - нельзя. Всё в истории русской культуры вопиёт против самой мысли о том, что русской литературе неизбежно придет (и фактически приходит) конец.

Розанов в некотором смысле пошел еще дальше: он демонстрировал своим читателям непонимание самого себя, не только заостряя внутреннюю противоречивость и парадоксальность своей позиции (по отношению к консерваторам и демократам-радикалам, по нацациональному вопросу - русскому, еврейскому, западноевропейскому, восточному, по проблематике религиозно-конфессиональных предпочтений, по отношению к повседневности и бытовым деталям, приобретавшим в розановском изложении высокий символический и едва ли не экзистенциальный смысл, и т.д.), но и нарочито утрируя, драматизируя свое «недоумение» перед собственными взаимоисключающими сентенциями, как бы отказываясь дать окончательную, оценку стихийному эклектизму фактов, отношений, ценностей, интерпретаций и оценок, адресуя последние вопросы и суждения своим читателям - всем вместе и каждому в отдельности.

Дело в том, что в истории русской культуры - на протяжении без малого трех последних веков - именно в литературе, вокруг литера­туры, посредством литературы готовились все историче­ские преобразования и перемены, все социальные сдвиги и перевороты, все культурные проекты, все философские, религиозные, этические, эстетические, да и конкретно-научные теории... Литература обо всем спорила, все обсуждала и осуждала; все идеалы будущего мироустройства были сплошь литературными; все важнейшие идеи и концепции получали ли­тературную апробацию, а нередко и реализацию. Литераторы повсеместно воспринимались как учителя жизни, проповедники, пророки и сами претендовали на роль вождей общественного движения. По тому, как развивался литературный процесс, можно было судить о тенденциях развития всей русской истории (чем и зани­мались наши отечественные литературные критики и публицисты, берясь судить вслед за литературой - этим «нашим всё» - и обо всем остальном - другим «нашим всё»).

Но отсюда же - и колоссальные претензии к русской литературе, обвинения литературы - за происходящее в жизни или за отставание от жизни: в литературе видится первопричина всех следствий и универсальное следствие всевозможных причин. Русская жизнь, российская история, благодаря огромной силе социальных обобщений, необычайной емкости образной типизации и идейно-философской концептуализации действительности, достигнутых русской классической литературой XIX века, стали измеряться и объясняться почти исключительно литературными средствами - именами литературных героев, названиями литературных произведений, литературными ситуациями и сюжетами, крылатыми фразами и выражениями, неотделимыми от конкретного литературно-художественного текста. «Что делать?» и «кто виноват?», «мертвые души» и «отцы и дети», «обломовщина» и «темное царство», «глуповцы» и «левша», «униженные и оскорбленные» и «на дне», «плоды просвещения» и «вишневый сад», «балаганчик» и «облако в штанах» - все это характеристики русской жизни и русских людей, преломленные и осмысленные через призму литературы, художественного слова.

И вот, внезапно возникает странное ощущение, что традиция русского литературоцентризма вдруг пресеклась, что литература сама собой пришла к своему «кризису жанра».

Литература, как первейшее из искусств, ответственна за то, что вытеснила переживание жизни, переживания субъекта мысли и действия - «играющим словом» или игрой в слова.

Неслучайно в Серебряном веке кризис литературоцентризма в русской культуре наметился с разных сторон.

Если литература - отражение жизни, - почему же литература оказалась «больше» и «значительнее» отображенной жизни (литература - «великая», а жизнь - нет)? Если же литература - это эстетическая игра (в жизнь или с жизнью), то как получилось, что литература «переиграла» жизнь? Ведь если литература - только игра, - она безнравственна, ибо использует жизнь лишь как средство (развлечения, манипуляции, подделки). Само подражание жизни (мимезис) оборачивается пародией на жизнь, издевкой над жизнью, стилизацией жизни, пародией на нее, - т.е. «обманом».

Если литература - всего лишь «словесность», «говорильня», т.е. превращение реальных социальных и нравственных проблем в «разговоры» обо всем этом, в «озвучивание» реальности, то литература становится профанацией того, о чем она повествует: «слово» вместо «дела», словесная «оболочка» губит это дело на корню; «слово» вместо «чувства» или «мысли» - формальное их обозначение, а значит, фактическое отвержение, неприятие [7].

Самоанализ творческого процесса приводит Розанова к поразительным выводам. «Завершение» литературы заключается в том, что она ничего больше не «отражает» и не «выражает», да и сама потребность что-то отразить в ней или выразить через нее более не существует. Остается передавать литературой «неуловимое», бессознательное, т. е. именно то, что невозможно «отразить» или «выразить» [7].

Литература (в ее классическом варианте) начинает восприниматься Розановым как роковая сила, изменяющая саму действительность (как это нередко и бывало на самом деле в России).

В «Апокалипсисе нашего времени» он прямо выне­с русской литературе приговор - за то, что «Русь слиняла в два дня», за «рассыпанное царство» и за «нашу вонючую Рево­люцию». «Собственно, никакого нет сомнения, что Рос­сию убила литература. Из слагающих «разложителей» Рос­сии ни одного нет не литературного происхождения» [3, с. 625].

Возможно, В. Розанову, казалось, что пропагандируемая ими «последняя литература» (будущая «post») ближе к жизни, как она есть, нежели вся предшествовавшая, «аутентичная» литература, «закрепощенная» литературными традициями, «скованная» готовыми клише, эстетическими или этическими нормами, религиозными принципами или предрассудками.

По мнению Розанова социокультурный плюрализм эпохи посягал на цельность не только общества, культуры, но и личности.

Поэтому культура повседневности у В. Розанова тесно переплетается с понятием семьи, пола и половой любви. Метафизически религиозное понятие пола, заимствованное Розановым из Ветхого Завета, находит свою жизненную реализацию в половой любви, связывающей семью. Колоссальная заслуга Розанова состоит в том, что он «вытащил» тему пола, половой любви из тьмы запретных, «неприличных», «стыдных» тем и сумел придать ей глубокий человеческий смысл.

Гимн половой любви в свое время вызвал шоковое неприятие творчества Розанова «приличной публикой». Сегодня, в условиях сексуальных «революций», он призван и может помочь найти критерии человечности любви.

Из половой любви двоих вырастает семья как основа социальной связи и как метафизическая основа бессмертия человеческого рода, бессмертия самого Бога и мира. Сотворенный Богом мир хорош только при том, что в нем хорошо семье. «Семья есть самая аристократическая форма жизни... Да! - при несчастьях, ошибках, «случаях» (ведь «случаи» бывали даже в истории Церкви) все-таки это единственная аристократическая форма жизни» [1, с. 73].

Вместе с тем каждый из членов этого микроорганизма обладает своими особенностями, обнаружение которых приносит радость всем остальным. При этом Розанов отмечает сложный характер семьи как социальной ячейки. Есть у него удивительное суждение: «Житейское правило, что дети должны уважать родителей, а родители должны любить детей - нужно читать наоборот: родители именно должны уважать детей - уважать их своеобразный мирок и их пылкую, готовую оскорбиться каждую минуту натуру; а дети должны только любить родителей, - и уже непременно они будут любить их, раз почувствуют это уважение к себе» [1, с. 74].

Под влиянием работы над «Легендой...» Достоевского и ее успеха меняются тематические и смысловые ориентиры творчества Розанова. На передний план выходят тема критики христианства и связанная с ней проблема пола. В противовес общепринятой логике христианства Розанов выступил в защиту жизненного мира человека в его повседневности [1, с. 68].

Для Розанова человек и его повседневное бытие - быт связаны нерасторжимыми узами, они «зеркально отражают» друг друга: человек организует свое повседневное бытие, начиная от семьи и образа жизни, захватывает ближайшее окружение, включая природу, и направленно фрагментарно, в соответствии с родом деятельности, выходит в сферу социального бытия.

При этом человек для него является не столько предметом исследования, сколько субъектом самоорганизации и самовыражения, особенно в своем повседневном быту, где он более или менее независим от социальных условий.

Повседневность для Розанова - это, прежде всего, сложившаяся, крепкая, сплоченная любовью семья, дети, привычный образ жизни, в котором каждый член семьи занимает свое место и легко переходит в мир другого, где все, казалось бы, известно до мелочей.

Но любая семья в целях обеспечения своего существования выходит во внешний мир, сфера которого определяется ее интересами. Это - служебный мир главы семейства, церковь, определяющая нравственно-бытовые каноны, школа как сфера образования детей, двор, объединяющий несколько соседних семей во временное сообщество.

У Розанова быт семьи, во многом определяющий ее повседневное существование, заговорил своим собственным, властным языком: быт, по существу, определяет бытие человека [1, с. 72].

3. «Мозаичная культура» как контекст «постлитературы»



Еще в самом начале Серебряного века Розанов выступил застрельщиком весьма острой дискуссии о том, почему следует отказаться от «наследства 60 - 70 годов» - XIX века (цикл статей «Старое и новое», 1891 - 1892), имевшей огромный общественный резонанс Известно, что на разных этапах к этой дискуссии подключились такие именитые полемисты, как Н.К. Михайловский, В.И. Ленин и др. Особенно неожиданным и новаторским в дискуссии был вопрос, сформулированный Розановым: «Может ли быть мозаична историческая культура?» - на который его автор давал утвердительный ответ, который раздражил многих титулованных участников полемики, увидевших в нем (и не без основания) оправдание эклектизма, бессистемности и беспринципности в познании.

Между тем розановская мысль о «мозаичности» культуры была глубже и значительнее, чем это могли предположить и понять его тогдашние оппоненты: это была попытка соединить в едином целом диалектику и метафизику, «органический» и «механический» взгляд на историю, материализм и идеализм, мистику и позитивизм, наконец, сам антагонизм, борьбу противоположностей и их примирение, - не меняя по сути ничего во взаимоисключающих системах ценностей (норм, принципов, идеологических установок), кроме их смысловых отношений между собой. Так, противостояние вчерашних непримиримых противников (например, западников и славянофилов, радикалов и консерваторов, революционеров и контрреволюционеров) «снимается» в себе гармонично. Подобное примирение полярных противоположностей выглядит конструктивно, -  оно «не насильственное, не то умиротворение, когда противника уже нет, когда он стерт с лица земли; но когда он признан в своей особой правоте и сам признал правоту другого, с которым боролся» [3]

«Мозаичная культура» - модель, которую обосновывает Розанов, строится на том, что все ее разнородные компоненты (или фрагменты) признаны в своей особой правоте  - наряду с другими, столь же теоретически правомерными. Это тот случай, когда «рядом с известным утверждением» допускается «лежать другому, из чужого огорода», несмотря на «разные «любви» и «ненависти»». «Особость» каждой правоты, равно как и «допустимость» чуждых принципов, - и то, и другое в совокупности составляют парадоксальную системность «мозаичной культуры», основанную на связке «или», на бесконечном «переборе» вариантов возможного.

Соединение фрагментов действительности «в невозможных сочетаниях» образует смысловую мозаику, столь же обычную в ходе истории, в повседневности, как и в творческом воображении художника или мыслителя. В первом случае культурная «мозаика» образуется в результате свободного «дрейфа» различных тенденций самой реальности, развивающихся автономно друг от друга; во втором - сочетаются контрастные образы, идеалы, ценности, нормы, являющиеся интерпретациями действительности с различных и даже взаимоисключающих точек зрения (хотя бы даже представляющих различные грани одного «я» или разные фазы его эволюции).

Само выявление противоречивости, конфликтности, химеричности смыслов культурного целого («мозаичности» культуры)  призвано обнажить «разнообразие в движущемся», т. е. сущность «жизни как движения». Однако это движущееся разнообразие не только не приближает нас к истине, но даже, напротив, последовательно удаляет от нее. «... Невозможно решить этот вопрос до конца ни в одну, ни в другую сторону. Без сомнения, абсолютные истины существуют, и, без сомнения, они должны бы быть наиболее дороги для каждого человека, и все он должен бы оставить ради них. Но по причинам, о которых нам ничего не дано знать, это приближение к абсолютным истинам невозможно для людей здесь, на земле, - не по слабости сил их, но потому, что это прикосновение к ним равнялось бы для них смерти». «... Там, где движущее есть истина, она предполагает собою обладание только степенями ее, но не ею во всей полноте, не в бескачественном ее совершенстве. И мы наблюдаем в истории, как не только подобное обладание, но и всякое страстное порывание к нему вызывало великие катаклизмы» [3, с. 207].

Конечно, Розанов имел в виду различные перевороты, революции, религиозные войны, деспотические режимы, приступы массового фанатизма, в большинстве случаев связанные с гипнозом обладания абсолютной истиной или навязчивым стремлением к ее практическому достижению.

Принцип, на котором строится этот «мозаичный» розановский мир, на котором основана поэтика «окончания литературы» Розанова, - выражается союзом «или». В этом слове (и стоящем за ним отношением) запечатлена возможность выбора между альтернативными путями развития, познания, поступка... В этом выборе «между» одним и другим заключен весь поздний Розанов, причем подобный выбор происходит даже тогда, когда слово «или» только подразумевается, а не сказано вслух. Однако оно ожидается читателем, оно как бы «запрограммировано» самим автором. Слово это - не только знак ситуации, не только информационный сигнал (как знаменитое «вдруг» Достоевского), - это способ моделирования мира, это важнейший инструмент создания Розановым картины мира - многомерной, гетерогенной, текучей. И одновременно - это выражение особой «колеблющейся» авторской позиции, принципиально релятивной, вариативной, изменчивой точки зрения на мир. Принцип постлитературной поэтики, складывающейся в творчестве Розанова [7].

«Или» пролегает и между субъектом миросозерцания и его объектом, самим миром. Никогда у Розанова не ясно до конца, то ли человек не может понять и целостно пережить данный миропорядок, и потому - что ни личность, то свой образ мира, несовместимый с иным; то ли мир таков, что его невозможно осмыслить как содержательное и организованное единство; то ли отношения между человеком и миром таковы, что они проходят мимо друг друга, лишь случайно, по касательной задевая один другой. Мир розановской «постлитературы» построен на принципе «или» и потому лишен единого смыслового стержня, одного определенным образом направленного вектора, ясной и однозначной конфигурации - структурной и функциональной. Все зыбко в этом мире, неустойчиво, все колеблется и мерцает, все аморфно и текуче [7].

Розанов прямо выбирает такие ситуации, таких персонажей, такие сюжетные ходы - и в литературе, и в жизни, - где вопрос ставится и решается через «или» (а одновременно и через «и»: ведь эти «гирлянды», «гроздья смыслов» сливаются в целые смысловые комплексы, своего рода культурно-семантические «кластеры», широкие и размытые.

И получается, что свобода и счастье людей, в сущности, и есть ужас или правда, или впечатление (для зрителей), поскольку достигаются одновременно святостью, самоотречением и жертвой.

Однако самое сложное и новое в розановской поэтике - это амбивалентность и даже поливалентность авторского «я». Это и автор, и герой (хотя бы и «лирический герой»). Подобное «раздвоение», даже «растроение» авторского «я» (поскольку автор розановских текстов еще и их читатель, их критик, постоянно вмешивающийся со своими комментариями, интерпретациями, оценками) у Розанова весьма драматично: автор постоянно оценивает автобиографического героя, то безудержно хваля «самого себя», то критикуя и осуждая «своего героя» (как бы глядя на него со стороны, хотя бы в зеркало). К этому добавляются многочисленные оценки других людей, которые воспринимаются полемически, через «согласие» и «возражение», через иронию и насмешку, через спор, подчас весьма резкий и нелицеприятный. Образ подобного «лирико-драматического» «я» постоянно включен в диалогический контекст непрекращающегося спора, обсуждения с разных, как правило, взаимоисключающих точек зрения.

Мозаичная картина действительности у Розанова основана на допущении сосуществующих альтернативных миров, каждый из которых по-своему не только «возможен», но и в той или иной степени «реален». Бытие «постлитературного» человека становится и развивается сразу в нескольких параллельных мирах, различаясь по своей модальности.  И то, что вчера было только возможностью или потенциальной осуществимостью, то завтра может оказаться «ставшей» реальностью, осуществленной или упущенной возможностью и даже - фактической неосуществленностью и принципиальной неосуществимостью задуманного проекта («снятой» реальностью).

Мозаичный текст, функционирующий в мозаичном контексте, а потому обладающий качественно иной степенью смысловой свободы (и в своем порождении, и в своем понимании, и в своем культурно-историческом функционировании), - таким предстает, может быть, главное свойство «постлитературы», отделяющее ее от «собственно литературы» [7].

Заключение



Под повседневностью мы понимаем нечто привычное, рутинное, нормальное, себе тождественное в различные моменты времени.

В этой связи лучше, чем Василий Розанов сказать невозможно:

«Нужна вовсе не «великая литература», а ве­ликая, прекрасная и полезная жизнь. А литература может быть и «кой-какая» - «на задворках»».

Список литературы



1. Новикова Л.И. Повседневность и семья как воспитательное пространство (философско-педагогическое кредо В. В. Розанова)

2. Василий Розанов: pro et contra: в 2 кн. - СПб., 1995.

3. Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. М., 1990.

4. Розанов В. В. Сумерки просвещения. - М., 1990.

5. Розанов В. В. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского: Опыт критического комментария. - СПб., 1894.

6. Эристика в культуре 20 века. Наследие. Искусство. Величие - http://culture.niv.ru/doc/culture/encyclopedia-xx-vek/609.htm

7. Кондаков И. Литература, или… (У истоков русской постлитературы) - http://www.sias.ru/literature/kondakov




Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации