Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность - файл n1.doc

Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность
скачать (112.7 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc444kb.01.01.2002 02:01скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!" - это объяснение релевантно не только в стране чудес, и не только для маленькой Алисы.

Общественные структуры всегда имеют определенную устойчивую конструкцию - по ним их собственно и типологизируют теоретики. "Кирпичи", "пирамиды", "песочные часы" и современные "амфоры" с тяжелым корпусом среднего класса перетекают друг в друга, меняя форму, в периоды социальных революций. Изменение конструкции общества связано с заполнением и опустошением его отдельных подпространств: уровней, слоев - а системная организация порождает появление новых функциональных "щупалец" и отмирание старых. На месте срубленных голов вырастают молодые элиты, технологические достижения меняют социальный облик производящих классов - но все это невозможно без перегруппировки людей и целых социальных сил в новые общности, которые и составляют тело формирующейся общественной системы.

Поскольку стратификационные преобразования носят интенсивный, внутренний характер, постольку они задействуют тот социальный материал, который ранее составлял ткань общества, это именно "пере-стройка" в точном смысле слова. Следовательно, новые этажи общественного здания, замещающие элиты, изменение диспозиции старых и внедрение в структуру возникающих социальных групп появляются в прежнем социальном пространстве, сопряжение элементов которого происходит посредством человеческих отношений и взаимодействий. Как писал Я.Л.Морено, "Сущность социальной организации состоит в произрастании общества из его членов", причем обратное утверждение с его точки зрения столь же справедливо (Moreno J.L. Die Grundlagen der Soziometrie, 1954). Следовательно, образование в социуме "свободных радикалов" в виде осколков социальной структуры, годных для нового встраивания по другому организационному плану, должно начаться с разрыва связующих нитей общественных отношений. Только после этого люди и группы могут "выпадать" из своих социальных позиций, чтобы начать перемещаться и объединяться с другими.

В иерархии человеческих ценностей на второй позиции после физиологического жизнеподдержания (воздух, тепло, питание, вода) стоят потребности в стабильности (известности, предсказуемости), а потом уже, как показал А.Маслоу, необходимость принятия и признания, нахождения своего Alter-Ego, творческого развития и самореализации. Поэтому кажется странным, что люди бросаются в непредсказуемые по стратегическим жизненным последствиям авантюры и предпринимают структуроразрушающие действия. Но социальный инстинкт подсказывает нам, что в тех общностях, в тех системах связей, где не реализуются значимые для нас потребности, нам не следует долго находиться, ибо пребывание в таких структурах приводит к патологии, неврозу, разрушению личности. И люди разводятся, уходят с работы, эмигрируют и делают все в этом же роде. Или: ссорятся, критикуют начальство и условия труда, ругают на кухне политиков (а также спиваются, нравственно деградируют, впадая в уныние и безверие). Постепенно проявляющееся ощущение инобытия в привычно оформленном социальном пространстве перерастает в беспокойство, недовольство, стремление выработать ориентацию и "привести мир в порядок". Осознание своей проблемы диссонанса целей и условий их достижения, поиск путей удовлетворения потребностей приводит людей к решению осуществить "социальное путешествие" - перемещение к более удовлетворительной социальной позиции. Большинство социологов такое промежуточное или пограничное состояние обозначают понятием маргинальности. "Маргинализация в ее типичной форме - это, во-первых, потеря объективной принадлежности индивида к конкретной общности без последующего вхождения в иную общность и, во-вторых, проистекающая отсюда потеря данным индивидом субъективной идентификации с определенной группой" (Стариков Е.Н. Маргиналы и маргинальность в советском обществе, 1989). Это определение, по содержанию очень верное, точнее отражает существо дела, если переставить местами "во-первых" и "во-вторых", поскольку межперсональные отношения устанавливаются и поддерживаются самими людьми, которые, как правило, и инициируют их разрушение. Конечно, жизнь "человека политического" сопряжена с опасностью увольнения, потери гражданства и других социальных коллизий, но лишение законом обусловленного статуса и действительный разрыв связей со своей общностью - не тождественные социальные процессы, рассогласованные во времени. Современное общество, породившее "homo sociologicus" с его разновидностями человека потребляющего и человека советского (R.Darendorf) не только сделала личность особенно зависимой от порождающих ее социокультурных условий, но и очень уязвимой без поддержки множеством сообществ, в которых главную роль, по мнению Кумара, играют профессиональные общности. Возникающая в них подлинная солидарность обладает большей инерцией, чем сила формального причисления, хотя это не односложный вопрос.

Итак, наличие неудовлетворенных социальных потребностей, которые не обеспечиваются в данной социальной общности (организации) приводит к дестабилизации социального положения людей: сначала в форме мысленного моделирования более благоприятной ситуации, побуждающей к перемене позиции, а затем к практическому расторжению связей, включающих их в эту общность. Идущее в процессе маргинализации разрушение привычной этики, культурных норм взаимодействия и структурирования социального пространства стирает следы вторичной социализации, которая мешает непосредственному вписыванию человека в иные ассоциации и общности. Сила нереализованной потребности и характер целедостигательной ориентации определяют перспективы мобильности: как правило, повышательной или статусосберегающей, реже - понижательной (деградационной) посредством замещающих способов удовлетворения. "Продвижение" при этом тоже сопровождается переферийными состояниями и формальное включение в общность не всегда связано с немедленным персональным принятием со стороны других членов. Врастание в новое сообщество не исключает того, что человек во многом остается носителем прежней культуры (регулятивных норм и ценностей), что придает ему ощущение неполноценной идентификации - его самопричисление страдает двойственностью и ущербностью, что сказывается в аффективном и неадекватном поведении. Неопределенность социальной принадлежности прямо коррелируется с устойчивостью занимаемого социального положения и формирует тот потенциал мобильности, который легко приводится в действие при любых общественных потрясениях, формулируя новые правила и формируя общественные структуры.
2.4. Почему меняется социальная диспозиция: критерии расслоения
Социальное положение может быть определено только в определенных общественных координатах. Так как социологическая компаративистика пока (скорее, уже - по методологическим соображениям) не заходит столь далеко, чтобы сравнивать позиции в историческом и геокультурном разрезе, они соотносятся друг с другом внутри единого для них социального пространства, или "общества" в его традиционном понимании (территория - самовоспроизводство - культура - "политическая" независимость. Смелзер Н. Социология 1988). Взаиморасположение общностей и групп определяет географию социального пространства, а его топология выявляется применением различных градуированных критериев. Социальная диспозиция в зависимости от изучаемых характеристик общества предстает каждый раз качественно иной, налагающиеся друг на друга социограммы создают размытый контур его истинных очертаний, многие точки фиксации альтернативно отражают положение выбранного субъекта. Это происходит потому, что люди одновременно являются членами многих качественно разных сообществ внутри единого социума, а характер общностей и формы их социального проявления приводят к различиям в их соотнесении между собой по различным основаниям.

В культуре любых человеческих ассоциаций можно найти доминирующие и производные, явные и латентные, актуальные и потенциальные основания социального неравенства. Интенсивность их проявления, сочетание и взаимозависимость определяются общественно-историческими условиями, генетическими процессами и вторжениями со стороны. Общая причина расслоения и вертикального структурирования социума коренится в универсальных законах организации. Социальный прогресс, понятый как становление негэнтропийной, гомеостатической системы, воспроизводящей собственные социальные связи, которые поддерживают разнообразие своих частей и не дают им рассыпаться на однородные независимые элементы (превратиться в неиерархическую, деаристократизированную "горсть песка", по выражению Н.Бердяева), проявляется в и посредством углубляющегося неравенства всех родов. Неравенство отражает распределение преимуществ, которое выступает основой функционального деления и повышения общей эффективности. Активность человеческого волеизъявления, направленная на достижение преимуществ и закрепление их (фундаментальные ценности удовлетворения потребностей и стабильности), приобретающая институциональные формы, создает заинтересованные ассоциации, устанавливает барьеры монополии, побуждает к корпоративной конкурентной борьбе. В генетическом процессе социации и усложнения человеческого общежития исходная причина расслоения многократно модифицируется и специфизируется культурными обстоятельствами. Система общественных ценностей, отношения собственности, власти и влияния, установившиеся социальные нормы, писаные и неписаные законы выступают регуляторами общественной диспозиции, предопределяя ее частные и более масштабные изменения.

Следовательно, говоря о критериях расслоения, мы имеем в виду теоретическое отражение реальных оснований социальной стратификации, специфизированных в процессе социогенеза. Понятно, что они приобрели имманентную обществу форму социальных отношений, воспроизводящихся в рамках конкретных институтов (власти, собственности, номинации и права). Представляется, что именно такой методологический подход, опирающийся на институциональный конструкт стратификации, может оказаться наиболее плодотворным в изучении диалектики социальной диспозиции. Среди огромного числа выявленных в процессе исследований критериев стратификации, большую долю которых составляют "демографические" (подчинение в андрогенных цивилизациях женщин мужчинам, детей - взрослым, села - городу, провинции - столице, этнического меньшинства - как правило, большинству, неграмотных - ученым, больных - здоровым и т.п.), давно выделены наиболее значимые, определяющие и интенсивные факторы распределения общественных позиций. Поскольку социология есть ментальное порождение индустриальной (экономической) цивилизации западного типа, алгоритм профессионального мышления долгое время был нацелен на наиболее выраженные показатели общественного деления в массовом социуме. Он не только порождает артефакты масс-культуры (Х.Ортега-и-Гассет), массовое товарное производство (К.Маркс), но и типологические сетки определения статуса (М.Вебер), политической, идеологической и религиозной принадлежности. "Массы внезапно стали видны, они расположились в местах, излюбленных "обществом". Они существовали и раньше, но оставались незаметными, занимая задний план социальной сцены; теперь они вышли на авансцену, к самой рампе, на места главных действующих лиц..." (Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс). Поскольку вследствие этого обыденный жизненный мир человека приобретает все более стандартные социальные формы, анализ и построение аналоговых моделей общественной структуры как бы становится возможным и появляются доминантные и многофакторные структурно-функциональные, конфликтологические и синтетические подходы к интерпретации социального устройства.

Первый бросающийся в глаза признак расслоения и поддержания социальной диспозиции в сословном обществе - это происхождение, родовое положение, "наследуемая харизма"(М.Вебер), аскриптивная основа общественной традиции пополнения и взаимодействия включенных в него групп. Это основание социальной структуры довольно консервативно, поскольку поддерживает почти исключительно биологические подвижки в социальной диспозиции.

Более динамично и критически настроенные исследователи "достигающего" западного общества с самого начала обращали внимание на иные, селективные и рациональные причины социального деления. Часть такого рода монофакторных моделей строится на дифференцирующей роли общественного разделения труда. В соответствии с необходимыми функциями (производства, управления и контроля, культуросбережения и их более частными задачами) формируются группы людей, организованные "в соответствии с особой природой социальной деятельности, которой они себя посвящают". Ограничения частных функций исходят из центрального координирующего органа, который "также находится в особом и, если угодно, привилегированном положении; но оно порождено сущностью исполняемой им роли, а не какой-нибудь внешней по отношению к его функциям причиной..." (Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии).

Разделение социальных функций как стратификационное основание современного общества признавали такие мощные социальные мыслители, как К.Маркс, М.Вебер, Т.Парсонс, П.Сорокин, П.Бурдье. Несмотря на глубокие методологические различия исследовательских стилей, этот критерий вписывается в систему выделяемых ими стратообразующих доминант. Интересно, что даже экономдетерминистская интерпретация этого процесса логически приводит к выявлению тесной взаимообусловленной связи между расслоением по критериям власти и собственности, структурными переливами групп имущественного и политического неравенства.

Функционалистский взгляд на критерии социального расслоения в марксистской конфликтологической перспективе приобретает уточненную трактовку, центрально место в которой занимают распределение собственности и доходов. Маркс анализирует вопрос о расхождении технологических и нормативно-правовых отношений в процессе социации, которые проявляются в противоречиях социальной организации индустриального общества. Действительно, массовое использование кооперированного частичного труда для создания тиражируемых материальных продуктов придало средствам производства обобществленный экономический характер, в то время как создаваемый полезный эффект перераспределялся адресно, в пользу частных владельцев вещественных условий производства. Держатели организационных, информационных и навыковых условий оделялись полученными доходами последовательно в геометрически ущемляющей степени. Старая социальная монополия породила диссонанс между переросшими рамки индивидуального использования средствами производства и сохранившимися способами присвоения собственности, в первую очередь денежных доходов. Поскольку экономически эта проблема не могла быть сразу решена (лишь в следующем веке распространились системы участия в доходах, развились акционерные формы капитала, сформировалась активная социальная политика со стороны государства правящей элиты), поскольку она была связана с созреванием монополии в наименее дефицитном социальном подпространстве наемного труда невысокой квалификации, ее приемлемое логическое решение виделось в политическом переустройстве общества. Перераспределение власти в пользу экономически отчужденных слоев должно было дать им доступ к установлению новой, "справедливой" социальной монополии, где бы им воздавалось не просто по усилиям или продуктивности, но и по потребностям. Характер присвоения, по Марксу, тем самым стал самым наглядным критерием социального положения человека, а уровень и способ получения доходов - той шкалой, которой может быть измерено общественное расслоение. Этот критерий, как мы увидим, социологи с успехом применяют и теперь.

Тем не менее, перекачка и эксплуатация социальной энергии между уровнями и стратами общества происходит не исключительно на экономической основе. Сам характер "вертикального" слоения, где "выше" значит лучше, защищеннее, эффективнее, благополучнее, где держатели дефицитных социальных ресурсов занимают ранжированную позицию над остальными, а элита парит надо всеми, указывает на особый структуроподдерживающий механизм, делающий социальные уровни последовательно подконтрольными. Это означает распространение влияния, направленной реализации воли высших социальных слоев в пространстве низших: монопольное владение ресурсами (или ценностями) общества создает "магнитные ловушки" для спонтанной энергии несамоорганизованных общностей.

Монополисты реальных и мнимых, материальных и идеальных, натуральных и артефактных, получаемых и приобретаемых факторов поддержания общественной витальности заинтересованы в сохранении своего исключительного положения, и в этом смысле они являются консервативной силой структуровоспроизводства. Создавая особую систему поощрительных социальных санкций, они закрепляют возможность реализовать свою волю в формальных законах и подпитывают своей перераспределительной деятельностью функциональные группы, занятые социальным контролем и принуждением. Однако закрепление элементов социальной структуры в результате их собственных усилий не только снижает маневренность верхних слоев, но часто оказывается организационным и нормативным препятствием для более эффективного использования контроля за нижними слоями. Поэтому не только тиранические тоталитарные, но и авторитарные, а также все демократические режимы стимулируют перманентную или дискретную маргинализацию нижних слоев общества. Такая "предписанная" маргинализация происходит не только в переломные периоды ("огораживание" в Англии, пролетаризация и урбанизация в советской России как подготовка промышленных революций). Поскольку функциональная монополия производящих групп достаточно слаба с точки зрения заменяемости на рынке, они могут сбалансировать силу давления "власти" управления только организационной монополией (как правило, властью забастовки и бойкота). Этот путь формирования контрмонополии в радикальном его варианте разрабатывал теоретик экономической дифференциации К.Маркс, тот же путь для сырьевых придатков мировых центров капитализма предлагает критик Маркса, придающий особое значение роли этнорассовых форм эксплуатации глобалист И.Валерштайн ( Development: lodestar or illusion? 1988).

"...Проявление экономической власти может быть всего лишь следствием власти, возникшей из иных источников", - считает М.Вебер (Основные понятия стратификации // Weber M. On charisma and institutional building, 1968). Считая социальные группы следствием распределения власти, он, тем не менее, не рассматривает ее как самостоятельный доминантный критерий социального расслоения. Более того, перечисляя "наиболее важные источники развития тех или иных страт", он называет их в следующем порядке: "а) наиболее важный - развитие специфического стиля жизни, включающего тип занятия, профессии; б) второе основание - наследуемая харизма, источником которой служит успех в достижении престижного положения благодаря рождению; в) третье - это присвоение политической или иерократической власти, такой как монополии, социально различающимися группами". Здесь на первый план выходит значимая роль социального признания, традиции и норм, стандартных описаний и объяснений общественного поведения. Стиль жизни, харизма, иерократическое влияние не формируются вне привычных установок и оценок. Именно статусные группы, в противоположность классам, которые "не конституируют сообщество", Вебер считает "нормальными" сообществами несмотря на их аморфность. Интерпретируя статус как "совместное действие закрытого типа", он акцентирует проблему узурпации, этого "естественного источника почти всех статусных почестей". Статусные привилегии, основанные на дистанции и исключительности, проявляются в "монополизации идеальных и материальных товаров и возможностей". Привилегии материальной монополии приводят к множеству социокультурных и социоструктурных следствий. Таким образом, социальный статус понимается Вебером как реальные притязания на привилегии престижа. Последний и служит критерием выделения групп в общественной структуре: "Социальная "страта" - это множество людей внутри большой группы, обладающих определенным видом и уровнем престижа, полученного благодаря своей позиции, а также возможности достичь особого рода монополии". Престиж - оценка и признание других членов социума - в современном обществе является тем источником и индикатором, который порождает и маркирует пласты социальной структуры.
2.5. Как увидеть социальный профиль общества
Несмотря на признание общей неопределенности и множественности форм и критериев социальной стратификации, большинство размышляющих на этот счет стремятся сформировать (сформулировать) как можно более четкие представления (позиции), поскольку строение общества является не только загадкой, "интеллектуальным вызовом", но и практической задачей, решение которой предопределяет социальный успех, самореализацию каждого человека. Традиционно приветствуемые позитивные способы исследования, опирающиеся на статистически достоверные результаты, могут дать определенные представления о социальной структуре общества, но, к сожалению, это локальный, одномоментный и всегда запаздывающий срез. Тем не менее мониторинги (многократные замеры) по достаточно "прочным" стратификационным основаниям позволяют представить общую картину слоения нашего общества и выявить наиболее вероятные тенденции дальнейшей дифференциации. Так, по данным Статкомитета СНГ, в 90-е годы происходило неуклонное обогащение десяти процентов наиболее обеспеченных семей в 11-ти республиках бывшего Союза: их доля увеличилась с 17,8% в 1991 г. до 27,7% в 1992 г. и продолжала расти в 1993-ем. В то же время жизненный уровень большинства населения снижался в связи с опережающим ростом потребительских цен. В первом полугодии 1993 года среднемесячные денежные доходы российского населения выросли по отношению к 1990 году в 96,7 раза, в то время как потребительские цены увеличились в 152,6 раза. Следовательно, опираясь на эти данные, можно констатировать, что расслоение по доходам дает нам унылый, плоский у основания профиль экономически неблагополучной массы российского населения, в центре которого растет буратиний нос богатеющей элиты. Невыразительный и настораживающий первичный "профиль" общества так и хочется детализировать, уточнить, "прописать". Это можно сделать благодаря исследованиям ЦЭНИИ Минэкономики РФ (возьмем данные сопоставимого ноября 1993 г.). Российское население по доходам разделяется на четыре группы: а) 34-35% людей, которые не обеспечены необходимым прожиточным минимумом (а его параметры тоже не для всех бесспорны) - конечно, это на несколько процентов меньше, чем в предыдущем 1992 году, но все же устрашающая цифра; б) 29-30% жителей, основная масса доходов которых (до 90%) затрачиваются на продукты питания - здесь достигнут 5%-ый прогресс по сравнению с предыдущим годом, но это также большая группа экстремального существования; в) 24-25% более активного населения, увеличившаяся за год на 5% и получающая более высокие доходы (в их структуре менее 40% идет на питание) за счет функционирования в негосударственной рыночной сфере и в субпространстве творческого труда; г) "те самые" 10-14% экономически благополучных, тратящих на питание 5-7% своих доходов. Их стало на 2-3% меньше за счет перелива в "средний класс", но зато сформировалась и "суперэлита", доходы которой составляли в тот период более 1,5 млн.руб./мес. - она насчитывает 3,5-3,8% населения. Таким образом мы видим, что "шельф" социального рельефа составляют более 60% россиян, существование которых проходит в критическом режиме, а благоприятные изменения затрагивают довольно незначительную часть и в довольно неторопливом темпе. Возвышающаяся над ним небольшая платформа "среднего класса", не занятого интенсивной борьбой за физическое выживание и активно освоившего рыночные модели социального поведения, составляет лишь четверть населения. Над ними - элита (1/10) и суперэлита (<4%). Довольно неприятный и проблемный, хотя и выразительный профиль с гримасой будущих социальных потрясений в течение всего подросткового периода трансформирующегося российского общества.

Сравним этот профиль по распределению доходов с аналогичным для США 1986 года: а) высшая страта, богачи - 42,9%; б) высшая средняя страта - 24,4%; в) средняя страта - 17,0%; г) низшая средняя страта - 11,0%; д) "дно" - 4,7% доходов (данные из: Statistical Abstract of the United States, 1986, p.450). Р.Форд, изучавшая социальную стратификацию как процесс создания неравных слоев и иерархии общества, а также различия между формами стратификационной системы в обществах со сходной технологией и экономикой, выявила, что наследуемое богатство выступает основным фактором структурной стабилизации. По ее данным, 2% богатейших семей США присваивали в 1983 году более 50% произведенного богатства, а присвоение одного процента богатейших семей выросло с 25,4% в 1963 году до 35,1% всего богатства в 1986-ом (R.Ford, Introduction to Industrial Sociology, 1988). Тем не менее, сопоставляя структурно-функционалистские и конфликтологические подходы, в традициях М.Вебера и Ленски она ориентируется на возможности качественного анализа.

Качественные методы используются социологами, изучающими структурирование социальной среды людей, переживающих глубокий внутренний кризис, кризис индивидуального жизненного мира (A.L.Strauss, Qualitative analysis for social scientists. 1987) - это как раз "наш случай". В открытой системе трансформирующегося общества происходит множество частных изменений (колебаний, флуктуаций), возникают инновационные прецеденты, формирующие социальное пространство из хаоса распада. Механизмы воспроизводства социальной структуры только намечаются, не обладая отчетливо выраженной конституирующей силой, и отличить их действие от случайных социальных движений в общественной системе без применения качественных методов представляется невозможным (Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. 1986). Здесь длительный эмпирический отбор и многочисленные экспертизы специалистов позволили сформулировать основные подходы к анализу структур социальных ассоциаций, не оспариваемые по крайней мере большинством социологов. Петер М.Блау (Ineguality and Heterogeneity. A primitive theory of social structure, 1990) таким образом систематизировал базовые типы структурационных параметров:

1) номинальные: пол, раса, религия, этническая принадлежность, род (клан), профессия (занятие), место работы, место жительства, брачный статус, политическая ориентация (принадлежность), национальное происхождение, язык;

2) градуированные: образование, доходы, богатство, престиж, власть, социоэкономическое происхождение, возраст, административные полномочия, интеллект.

Если обратиться к социальной практике самых разных человеческих сообществ, мы увидим, что все эти и другие характеристики оказывают определяющее воздействие на социальное положение людей, степень их принятия другими членами общности, стабильность статусной позиции, фактическое признание их общественного ранга в социальных отношениях. Причем, как правило, значение имеют не только врожденные, но и благоприобретенные социальные качества; не только биологические, но и психологические, а также культурные; не только самодостаточно индивидуальные, но и ценностно окрашенные макросоциальными культурными ориентациями (целевыми и достигательными нормами сообщества. Merton R.K. Social Theory and Social Structure. 1968). Каждое из этих оснований может выступать координатной сеткой для определения социальной стратификации и социальной позиции. Это вносит неизбежную путаницу в абстрактные представления об организации общества, поскольку соотношение позиций в разных координатных сетках порой трудно представить синтетическим образом: самые влиятельные люди не всегда самые богатые, функциональные элиты в разных социетальных сферах могут даже выступать антагонистами друг к другу (в России оно традиционно проявляется в оппозиции интеллигенции и власти), аутсайдеры социоэмоциональной структуры сообществ могут занимать позиции формальных лидеров, а истинные центры влияния реализуют свою власть подспудно, практически "переворачивая" закрепленные статусные диспозиции.

При всей сложности изучения социальных структур "стихийные социологи" со своими обыденными представлениями и отчасти нерефлексивными знаниями все-таки довольно удачно пробираются сквозь рогатки монополий, конкурентную борьбу и трудности поиска комфортной социальной ниши. Что помогает: интуиция? синтетическое восприятие? естественная реактивность? Ответ, видимо, близко. Однако теоретики пренебрегают вульгарным "методом тыка", рефлексивным и весьма диалектическим образом приближаясь к определению неоформленных представлений обывателя (обращаясь к жизненному миру и обыденным восприятиям).

Общие представления ученых о социальной структуре общества сводятся к двум теоретическим конструктам: проблеме социального неравенства и организационно укрепляющей роли социальных институтов. Со времен Дюркгейма их рассматривают как "фабрики воспроизводства общественных отношений", фиксирующих устойчивые диспозиции. Институты существуют при наличии социумной потребности в отправлении определенных общественных функций, организации специфической деятельности, наличии ресурсов для ее целенаправленной реализации, образовании символической среды, особой культуры внутренней регуляции. Р.Мертон различал явные (формальные, декларированные) и латентные (истинные) функции социальных институтов. Понятно, что стабильность общества как организации и как структуры впрямую зависит от степени соответствия друг другу явных и скрытых функций институтов, а также от их устойчивости и определенности. Амбивалентность функциональной направленности социальных институтов, как и их ориентационная неустойчивость - явный признак общественной нестабильности. Если с этой точки зрения проанализировать выделенные Ленски ключевые функции системы социальных институтов (коммуникация, производство, распределение, защита, стратификация, контроль), то мы убедимся в клинических показаниях относительно российского общества и почти абсолютной невнятности отражения стратификационного процесса на таких множественных и нечетких основаниях.

Критериальный подход к прорисовке "социального профиля" также чреват недостатками. Они постепенно и по-разному решались исследователями в рамках этой более популярной аналитической перспективы. Поскольку может быть использовано большое число разнохарактерных критериальных корней социальной дифференциации для каждого общества, всегда встает вопрос обобщения множества несводимых (в нашем случае еще и градуированных) описаний. Иногда результат достигается путем корреляции, выявления тесноты связей между характеристиками по разным шкалам. При этом гипотетический, априорный подход к дроблению объекта и сопоставимость количественных характеристик по параметрам для каждой опытной группы остается под большим сомнением. В итоге возникают обоснованные предположения о результирующей политической влиятельности экономически господствующих групп, тайных общественных силах, о месте и структуре которых догадываются по вызываемым ими "возмущениям" опять же, как правило, в политической сфере (бюрократия, масоны, этнические лобби и т.п.), андрогенной функциональной доминанте. Во многом такие структурные представления об обществе остаются все же общепризнанными мнениями, не облеченными статусом фактов (общепризнанные факты - тоже мнения, но несколько иного рода). Другое решение этой же задачи - выделение основных и производных критериев общественного структурирования. Эти критериальные "вертикали", как было показано выше, усматривались в первую очередь в таких отношениях, как собственность, власть и признание. При этом теоретическое отражение социальной структуры как бы упрощается, так как конструктивная основа нашего абстрагирования состоит в концентрации внимания на двух-трех доминантах (К.Маркс: собственность; Э.Райт: собственность и власть; М.Вебер: богатство, престиж, власть; У.Уорнер: богатство и престиж; П.Сорокин: привилегии и власть, собственность и профессия; П.Бурдье: "капитал" в широком социальном смысле, как любого рода возможность влиять). При этом критерий социального влияния выступает инвариантом, а "собственность" - непременным олицетворением статуса и позиции. Из такого рода "множественных" моделей теоретической реконструкции социального пространства можно вычленить как минимум три конкретные технологии изучения стратификации.

Первая основана на модифицированном корреляционном подходе. Я ее называю "векторной", поскольку речь идет об определении социальных позиций (соотносительного с другими членами той же системы положения) сразу по нескольким основаниям до получения соответствующей n-мерной пространственной матрицы. Социальные перемещения в таких моделях, как и объемные характеристики социальных групп определяются в многомерном координатном пространстве. Пример такого подхода с опорой на критериальные шкалы П.Сорокина продемонстрировал в своей статье В.Ф.Анурин ("Проблема эмпирического измерения социальной стратификации и социальной мобильности", 1993). Очень гибко и органично такой способ анализа и интерпретации впервые применил М.Вебер; в его координатной сетке больше пластики и акцентов, модель в целом значительно более континуальна, но отправная идея того же рода: в обществе одновременно действуют три взаимосвязанные причины социального расслоения (богатство, престиж и власть). Это в определенной мере снимает вопрос о принципиальной несводимости количественных характеристик по качественно разным основаниям в выявлении позиции социальных субъектов, но довольно размыто интерпретирует каузальную проблематику стратификации.

Другой подход к анализу общественного структурирования берет за основу идею доминант, в котором многомерная модель стратификации, начиная с заложенной П.Сорокиным традиции, приобретает "периодический" вид. Социологи изучают общество по разным критериям и выявляют наиболее значимые на определенном этапе. В.А.Ядов так сформулировал эту мысль: "В каждом обществе в разные периоды меняются доминанты стратообразующей системы критериев"(Лекции в социологическом колледже ИС РАН, 1992). Вот оно, сочетание функционализма и историзма, внимание к социальному контексту, культурным революциям и динамическим силам общества! Однако такая несомненная ориентация на конкретику оборачивается феноменальностью результатов: почему они меняются, при каких условиях, когда именно и на сколько, остается как бы за кадром. Тем не менее, прикладная сторона этой идеи довольно заманчива, и российские социальные процессы на первый взгляд идут по аналогичной схеме.

Третий подход в кусте многофакторных аналитических моделей стратификации я назвала бы синтетическим. Он характеризуется поиском универсальных организационных основ, порождающих стратообразующие отношения в любых типах человеческих сообществ. Два ведущих мотива такого рода теоретических построений - это "монополия" и "капитал" (ресурс). Историст М.Вебер и функционалист Т.Парсонс по-разному отрабатывают конструкт монополии. Первый связывает установление социальных ограничений со статусными привилегиями: "С точки зрения практических целей, стратификация по статусам идет рука об руку с монополизацией идеальных и материальных товаров или возможностей. Помимо специфической статусной почести, которая всегда основывается на дистанции и исключительности, мы обнаруживаем все разновидности материальной монополии... Конечно, материальная монополия представляет самый эффективный мотив для исключительности статусной группы..." (Вебер М. Основные понятия стратификации). Парсонс, напротив, выводит монополию из безличного, объективного действия функциональных законов организации общества и разделения социальных функций. Поскольку социальная система построена на циркуляции энергии и информации, возникает целый ряд иерархически расположенных кумулятивных уровней, в которых информационно насыщенные общности управляют энергетически насыщенными: "Под институционализацией лидерства я понимаю модель нормативного порядка, посредством которого некоторые подгруппы в силу занимаемого ими в данном обществе положения имеют разрешение и даже обязанность осуществлять инициативы и решать ради достижения целей сообщества вместе с правом привлекать к участию это сообщество как целое" (Parsons T. Structure and Process in Modern Societis, 1960). Мотив капитала, в свою очередь, звучит в работах Г.Ленски и П.Бурдье. "Ресурсная" его интерпретация Ленски состоит в выделении основных факторов структуроподдержания: природно-материальных, финансовых, квалификационных и организационных. Бурдье же рассматривает капитал не как условия, а как активно действующие силы, разделяя его виды: экономический, культурный, социальный, символический (с его особыми формами престижа, репутации, имени, номинации). Во всех этих эвристических моделях доминирует общая идея влияния как основной формирующей социальную вертикаль энергии.

Переход от синкретичных и партиципирующих монофакторных интерпретаций к сложным дискурсивным парадигмам анализа позволил отточить и усложнить призму теоретических знаний об общественном устройстве. Но он не исчерпывает всех возможных методологических вариаций и методических усовершенствований. Новые интегративные способы изучения и интерпретации данных построены на приоритетном внимании к синтетическим проявлениям социальной жизни и отображению социумных структур. Такими универсальными демонстрационными формами являются культура игры, знаковой символики, языка. Поэтому теоретические модели в соответствии с этим должны строиться не на центробежных конструктах "отношения" и не на центростремительных "влияния", а на исследовании "связывающих" пространств: коммуникации, взаимодействия, со-бытия.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации