Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность - файл n1.doc

Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность
скачать (112.7 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc444kb.01.01.2002 02:01скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
разные игры, не понимая и часто не приемля правил друг друга.

В России, где "толщина" нижних трех слоев достаточно объемна с точки зрения социального охвата соответствующими архетипами, этот динамичный и во многом революционизирующий архетип "пассионариев" органично входит в систему общественного баланса только при условии высокой энергетической насыщенности. В соответствии с идеями Т.Парсонса, это должен быть информационно-управляющий слой: правители, бюрократы, оппозиционеры и революционеры, которые обеспечивают стабильному социальному телу России постоянные политические "разборки", оживленные переделы зон влияния элит, дворцовые перевороты, реформы и революции сверху, террор и т.п. - короче говоря, все то, что меняет правила социальной игры и заставляет неподатливого увальня традиции (обывательскую, консервативную и долженствующую личность) "шевелиться", ворчать, приспосабливаться, подминать или преклоняться перед новыми социальными установлениями. Может быть, отсюда наш неуемный революционизм, наша "кухарочья" уверенность в умении справиться с проблемами государственного управления, наша доверчивость к тем, кто с театральным апломбом приходит ломать, и наша готовность "подсобить" в этом?

Оставляя в стороне "риторические" вопросы популярного толка, отметим, что эта модель социальных архетипов имеет нечто общее с типологией форм индивидуального приспособления, которые вывел Р.К.Мертон (см.: Социальная структура и аномия). По его оценкам, конформность как вид социально адаптированного поведения распространена тем больше, "чем больше степень стабильности общества...Именно вследствие всеобщей ориентации поведения на основные культурные ценности мы можем говорить о массе людей как об обществе". Инновация вызывается общей ценностной ориентацией на успех, и поведение многих людей в этом контексте строится по правилу "Цель оправдывает средства". Мертон ставит при этом вопрос, связанный с характеристиками стратификации: "...Какие особенности нашей социальной структуры располагают к этому типу приспособления, вызывая более частое отклоняющееся поведение в одном социальном слое и менее частое в другом"? Американская цивилизация "достигающего" типа стимулирует к успеху, но "возможные пути движения к этой цели в значительной степени сведены классовой структурой к отклоняющемуся поведению", к чему преимущественно побуждаются "нижние социальные страты". Ритуализм, как противоположная форма социальной адаптации, выражается в ценностной ориентации не на цели сообщества, а на способы их достижения. "Почти безусловное соблюдение институциональных норм" не позволяет эффективно преуспевать, поскольку "прочное усвоение... моральных наказов общества" очень дисциплинирует, но снижает социальную конкурентоспособность по сравнению с менее щепетильными "инноваторами" и более инициативными "конформистами". Такая позиция, в соответствии с гипотезой Мертона, должна быть преимущественно распространена среди нижнего среднего класса. Ретритисты, отвергающие и культурные цели сообщества, и институциональные средства их достижения, в строгом социологическом смысле не являются членами "общества". Их свобода от конфликта обеспечена отказом от "поиска безопасности, престижа и каких бы то ни было притязаний на достоинства и отличительные признаки". Это в большей степени индивидуальный, нежели коллективный, вид приспособления; он распространен в среде "деклассированных". Мятеж, как тип социально-поведенческой адаптации, "выводит людей за пределы окружающей социальной структуры и побуждает их создавать новую..." Это выражается в сопротивлении старым культурным нормам и институциональным ценностям, связано с организацией возмущенных и бунтующих в революционные группы и относится преимущественно к "представителям класса, набирающего в обществе силу, а отнюдь не самых угнетенных слоев."

Как видим, есть определенные смысловые и структурные параллели, результирующие из разных объяснительных логик. Рассматривая социально-адаптационные стратегии общественных групп как "нормальные" (модель архетипов) или как "отклоняющиеся" (модель поведенческого приспособления к культурным целям и нормам), мы лишь меняем основания и точки отсчета, поскольку игнорирование внешних условий или исключительная ориентация на них могут быть в равной степени ситуативно неадекватными. В среде, контекст развития которой составляет возрождение премордиальных общностей, партикулярный и архаический архетипы поведенческой адаптации (или - конформистский и ритуалистский приспособительные типы) наиболее адекватны, политический и нациумный архетипы (инновационный, ретритистский, мятежный; или: обход правил, отказ от этой социальной игры, изменение системы правил) - менее уместны, поскольку создают ложное институциональное пространство и извращают социальные ценности. В перспективе другой тенденции - объединения разных общностей, их переструктурирования, и глобализации - "чужими", напротив, оказываются социальные консерваторы и ритуалисты. Иными словами, жизнеутверждающая социальная бытийность приемлет и востребует, поощряет и отторгает человеческие объединения на основе адекватности их социокультурной модели выживания генеральным ценностям развития метаобщностей. При этом большую самостоятельную роль играет и эффективность индивидуальной адаптации.

Конечно, реальная жизнь общества не развивается таким механическим образом, и сиюминутные , временные ценности закрепляются в "энергетической" войне социальных групп, их идеалов, норм, ориентаций. Изменение диспозиции, как и социумных ценностных ориентаций, не обязательно происходит в результате активных социальных действий - достаточно отказа от "игры", саботажа, внесения путаницы в "правила". Но каждый из этих механизмов отклонения от нормативов метасоциумной игры становится заявкой на "другую" игру, социальная поддержка которой институционализирует привычные коммуникативные формы, регулируя жизнь сообщества (см. "Понятие общества" Н.Лумана).

Таким образом, "свои" и "чужие", принятые и отверженные, вознагражденные и наказанные, поднятые и опущенные в социальной диспозиции структурируются под влиянием разных по характеру процессов. С одной стороны, общевитальные потребности общества задают изменения конфигурации социального пространства, востребуя новацию либо традицию, материальные или духовные ресурсы, воинственность или толерантность, критичность или веру. Функциональная заданность системы общественного жизнеподдержания (зарплата за работу, награда за службу и т.д.) при этом "трещит" и обычное воздаяние становится невозможным - а дело не только в деньгах, социальной позиции, но и в самоуважении, самореализации, "смысле жизни": рушатся привычные социальные ниши, а для нерефлексивного сознания "распадается мир". С другой стороны, знания и умения выполнять социальные правила, следовательно, "технологично" вписываться в процессы социальной коммуникации и получать все возможные социальные вознаграждения являются самостоятельным механизмом социального внедрения, приобщения, осваивания привлекательных социальных ниш (позиций). Для разных общностей и людей социальная "привлекательность" описывается различными ценностными шкалами, поэтому не все и не всегда считают комфортной позицию "на самом верху"; как показывает социальная практика, бывает и наоборот (социальные психологи, социальные работники, аналитики девиации и депривации строят относительно причин этого свои объяснительные теоретические модели).

Общество не всегда стабильно, и вписываться в меняющиеся правила приходится иначе, чем в привычные. Несмотря на то, что все люди являются "стихийными социологами" - иначе процессы социализации и культуры были бы невозможны, индивидуальное и групповое поведение осознается ими в разной степени - социальная интуиция при этом не менее важна, чем рациональность.

Один из наиболее бесспорных подсознательных (но многими осознанных) социальных ориентиров мы сейчас и рассмотрим.


3.5. Как заманчивы эти элиты!
Все исследователи общества и человеческой природы, кто поэтично, кто научно, отмечают среди важнейших социальных ориентаций стремление к повышательной мобильности, к улучшению позиции в актуальных сообществах. Самые привлекательные позиции - на самом "верху", они предоставляют самый высокий социальный статус, который является открытым чеком на разного рода привилегии, самостоятельным капиталом символического общественного признания, который легко обменивается на реально востребованные блага. Но чем выше осознанность социальных действий отдельных людей и групп, тем меньше в целом вероятность того, что они будут "пробиваться" в нормативные элиты, которые считаются наиболее ценными в данном сообществе.

Эта фраза не означает, что в политическую или в экономическую элиту стремятся только те, кто не задумывается о том, что и почему он делает. Отнюдь. Речь идет о том, что полубессознательное течение социальной жизни и социальные инстинкты влекут людей туда, где можно получать наибольшие выигрыши. В редких случаях они могут стать "проходной пешкой", но, как правило, сами механизмы общего, в целом однонаправленного, движения создают ограничения, "потолки" социального продвижения. Такого рода ориентиры своего социального продвижения многие выбирают и осознанно. Однако, как отмечают в своих диагнозах современного общества Дж.Нэсбитт и П.Эбурдин, К.Кумар и И.Валерштайн, духовное начало в человеке и востребованность творческой инновации современным производством, проблемы социальной идентичности заставляют людей искать и формировать их самости, обращаться к гуманистическим ценностям, актуализируют проблемы самореализации. А такая сознательно выстроенная жизненная траектория делает социальный поиск людей небанальным, что увеличивает вероятность того, что они будут двигаться в несколько другом направлении. Итак заметим, что долговременная поведенческая стратегия людей и общественных групп строится в соответствии с актуальным для них набором социальных ценностей, которые могут как согласовываться, так и диссонировать с "общепринятыми" данным сообществом.

Разные общества различаются по своим социальным конфигурациям, имеют разную структуру, организацию и правила продвижения. Социальные позиции, которые воспринимаются как привлекательные и даже желательные, как правило, обладают ограниченной реальной достижимостью вследствие либо высокой конкуренции (недоступности со стороны "среды"), либо институциональной непроницаемости референтной группы (недоступности со стороны "системы"). Мифы, легенды и сказки разных народов повествуют о попытках людей влиться в сообщества богов или бессмертных, о простых бедняках, попадающих в число вершителей судеб - все они проникнуты духом "особых обстоятельств": рока, волшебства, божественной помощи, природного дара, способностей, каприза любви и др. С одной стороны, они отражают социальную реальность доиндустриальных обществ с ограниченной социальной мобильностью, а с другой стороны формулируют универсальный принцип социальных перемещений, которые в своей качественной форме действительно являются исключительными, уникальными, особыми технологиями преодоления социальных барьеров. Во многих "открытых" обществах свободная мобильность является важнейшим декларируемым принципом и действительно составляет часть механизма "энергетической подпитки" элит, но на практике такого рода динамические процессы поддерживаются в очень ограниченном режиме (они лимитированы по времени, месту, масштабу социального охвата) и сменяются режимными периодами консервации сложившихся сообществ.

Итак, люди и человеческие социации в социальной среде стремятся "вверх". Но "потолки" у всех разные. Да и сам "верх" как наиболее высокая статусная точка отдельной социальной траектории оказывается однозначно не определенным, зависящим от оценочной конфигурации значений общественного "потолка".

В каком-то смысле стремление наверх, к элите, имеет тот же смысл, что и маргинальность. Они, вроде бы, противоположны, как смех и страх, но в основе своей - тождественны. И то, и другое есть способы поддержания витальности социального организма, поиск средств для удовлетворения важнейших потребностей: путем отталкивания, избегания среды, где они не удовлетворяются, в поисках позиции, наиболее благоприятной для сохранения жизни и развития ценностей своей культуры. Общество подпитывает то, что для него наиболее ценно, создавая режимы благоприятствования, протекции, льгот. Наиболее очевидными ценностями такого рода являются функциональные монополии.

Социальные элементы развитого общества "скоординированы и субординированы вокруг одного центрального органа, оказывающего на остальную часть организма умеряющее воздействие... если другие органы зависят от него, то и он, в свою очередь, зависит от них. Несомненно, он также находится в особом и, если угодно, привилегированном положении; но оно порождено сущностью исполняемой им роли, а не какой-нибудь внешней по отношению к его функциям причиной, не какой-нибудь сообщенной ему извне силой." (Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. Л.-М. 1991). Влияние, власть как способность реализовать свою социальную волю характеризует такого рода социальные позиции с точки зрения общественных отношений или энергетических балансов коммуникации. Для общества в целом это политические органы управления: явно институционализированные и латентные (самого разного рода, от масонов до военно-промышленных и финансовых лобби и всякого рода теневых групп влияния).

Итак, элиты часто имеют функциональную первоприроду, то есть выполняют такие социально необходимые действия, которые по причинам некомпетентности не могут выполнять другие общественные структуры. Поэтому "социальная работа" элит высоко ценится сообществом и в значительной степени ему неподконтрольна (уже по причине пресловутой неподготовленности, недостаточной информированности остальных). Эти два фактора предопределяют позицию социального эгоизма представителей элит, все повышающийся запрос на ресурсы для выполнения отведенной им общественной роли, все остывающее внимание к самосоответствию и снижение ответственности перед обществом, которое превращается для элиты в "среду" ее комфортного обитания. Элиты, как и любые другие общности, пульсируют внутренней состязательностью, изменяют конфигурацию, демонстрируют жесткие конфронтации, но аналогичные способы жизнеутверждения для ее членов, как правило (это важнейшее корпоративное условие) не сопряжены с риском выпадения из элиты как таковой, и в любом случае нижний статус в элите выигрышнее, чем верхний - вне ее.

В современном обществе (хотя, можно подозревать, это не новый исторический феномен) элиты могут возникать и посредством применения имитационной социальной технологии. Так, информационные элиты mass-medum, особенно связанные с производством политических новостей, во многом воспроизводят сами себя посредством искусственного создания собственного актуального поля. Производство информации, выбор событий, подогревание интереса аудитории, реклама, скандалы, слухи и т.п. весьма отдаленно и опосредованно решают проблему прагматической и конструктивной связи народной массы и правящей верхушки в демократическом обществе, зато поддерживают и заостряют внимание на проблемах "второго рода", доступных сознанию обывателя и отвлекающих его от вмешательства в прикладные функции политиков по "реализации социальных интересов" этих масс.

Поскольку элита - не просто высший социальный слой общности, связанной конкретными ценностными ориентирами, а во многом самостоятельное, относительно автономное, организационное образование, ее обычными проявлениями (социальными правилами коммуникации с внешней "средой") являются: 1) замкнутость, 2) неподконтрольность, 3) таинственность, 4) мифичность, 5) символичность. Эти функциональные предикаты объективно обусловлены потребностями элиты охранять свою корпоративную социальную позицию, позволяющую использовать ресурсы "нижних слоев". Такая тесная связь между социальной функцией, социальной сущностью и социальным проявлением элиты дает возможность интуитивным и профессиональным 'акторам общественных взаимодействий использовать индикаторы (формы проявления) элиты в своих технологиях социального продвижения. Имитация, социальная демонстрация становятся при этом первым шагом "конструирования" элит.

В значительной степени имитационными по своему происхождению являются элиты в сфере искусства. Некоторые из них приобретают авторитет, признание, вознаграждение и статус, то есть "достраивают" нижнюю часть шкалы социальных позиций в своих ценностных измерителях; но на первоначальных этапах их развитие идет заявочным путем, когда обеспечено только социальное самопризнание, а привилегии раздаются себе самим из собственных же внутренних ресурсов, то есть перекачки "социальной энергии" не происходит. Впрочем, демонстрации загадочности, таинственности и непостижимости, как сформулировали основоположники теории социальной мобилизации, является одним из важных условий привлечения сторонников, наращивания своего более дифференцированного "социального тела" и формирования несимметричной системы социального обмена.

Традиционно наиболее привлекательными элитами являются те, которые, с одной стороны, институционализировали и укрепили свою высокую неподконтрольность, а с другой - стали базироваться на механизмах получения социальной ренты (желательно долгосрочной и даже пожизненной за однажды завоеванную позицию).

Почему потомки известных деятелей искусства и науки чаще всего оказываются за пределами соответствующей функциональной элиты, а попадают в другую функциональную, или в богему, или в плэйбои? Потому что академические знания, таланты и высокий профессионализм не наследуются, а развиваются в самостоятельной духовной работе. Но главное - потому что их надо постоянно подтверждать перед знатоками и публикой, перед критиками и соперниками, что часто выбивает почву для самообольщения.

Напротив, экономическое богатство, как и политическая власть, отчасти (точнее, в значительной части) бюрократические навыки и организационно-управленческий профессионализм дают ренту на раз вложенный "капитал" и в стабильной ситуации очень нечасто требуют "подтверждений" права на социальные вознаграждения. Конечно, при этом управленцы занимают менее защищенную позицию, а приоритеты между экономическими и политическими рантье делятся в зависимости от состояния общества (когда либо экономические силы диктуют правила политикам, либо политики меняют правила экономических игр в региональном, национальном и даже транснациональном хозяйстве). Иными словами, учитывая логику социальной конъюнктуры, все же можно говорить о "монопольной прибыли" некоторых видов социальных рантье в современном обществе.

Здесь самое место заметить, что оперируя понятием "социальной ренты", мы не упускаем из вида ее особенности, связанные с конкретным происхождением, характером, количественными и качественными характеристиками. При этом одна из статусных позиций может приносить социальную ренту (например, звание, ранг в социальной номинации), а по другим вознаграждения и санкции напрямую зависят от текущей активности социальных субъектов.

В периоды системных трансформаций, когда меняется социальное пространство, общие ориентиры, ценности и цели, формируются новые правила "захвата" элит. Российское общество резко расслоилось по экономическим признакам (по доходам: официальные оценки Правительства РФ говорят об увеличении до 16 единиц децильных коэффициентов весной 1995 года; по собственности, которая не рассматривается как доход и не облагается соответствующими налогами, путая статистические представления о количестве "богатых"; по доступу к социальным льготам, что, впрочем, более традиционно для нашего общества), появились новые каналы продвижения к значимым политическим позициям, позволяющим получать социальные, в том числе экономические, прибыли.

Позиции в политической, а особенно - в управленческо-бюрократической государственной элите обладают сегодня повышенной привлекательностью по нескольким очевидным причинам. Во-первых, они наделяют властью (конечно, в определенных, ограниченных пределах) сами по себе, поскольку распорядительные и контрольные возможности - обязательный предикат официальных должностей. Во-вторых, наделение властью осуществляется в результате неких символических социальных акций, поскольку быстротечно-невнятные избирательные кампании по самой логике своей организации исключают какие бы то ни было механизмы верификации (проверки) политических заявлений, не говоря уже о еще более туманной логике назначений. В-третьих, молодая российская демократия по генетическим причинам продуцирует политических временщиков, которым в массе своей не держать ответа ни перед историей, ни перед законом, ни перед избравшим их сообществом (безответственность и раскрепощает, и прельщает). В-четвертых, любые "перестройки на марше" (а жизнь общества не может "подождать", пока политика уладится и экономика утрясется) вносят в привычный порядок неизбежный сумбур, путаницу, а с ними - невозможность однозначной и четкой оценки управленческих действий. Одновременно перед управленцем расстилаются все новые поля для неподконтрольных решений, и где ж тут удержаться: кому - от непродуманности, кому - от корысти. В-пятых, позиция в политической элите (субэлите) обладает особой значимостью именно в переходный период, поскольку это именно то время, когда политические решения постоянно форматируют экономическое пространство, определяют правила экономических действий, включают санкции и раздают привилегии (поощрения). Поэтому в особенно благоприятные периоды (вероятнее всего, это были 1992-1994 гг.) в этой сфере возникает стратификационный бум, который с логической точки зрения должен закончиться формированием во многом "сращенной" экономической элиты.

Итак, заманчивость политической элиты - в ее операциональных возможностях, позволяющих решать индивидуальные, групповые, общностные социальные проблемы и получать выгоды и выигрыши, не предусмотренные "функциональными" (официальными) соглашениями. Привлекательность элиты экономической определяется высокой степенью надежности самих характерных для нее социальных гарантий, поскольку экономические доходы легко трансформируются в самые разные социальные блага, позволяют "таранить" формальные социальные ограничения практически в большинстве сфер жизни, высокая экономическая позиция дает не только перспективу стабильности как таковой, но и высокую вероятность оказаться в общественной суперэлите (если в России конституируется рыночное по своей природе общество, то "музыку" в нем будут заказывать отнюдь не политики, технократы или творческие деятели). К тому же, что также очень важно, экономические показатели статуса в современном обществе являются наиболее значимыми, поскольку приравниваются к объективной оценке категории социальной функции и социальных заслуг. Поскольку внешне вертикальная мобильность в определенных, доступных массовому восприятию, пределах как бы теряет "стартовую планку" (богатеет ваш коллега или сосед, кто-то со схожей социальной позиции перемещается вниз), экономический статус становится индикатором самооценки и реальной социальной принадлежности (которая раньше отсчитывалась по другим ценностям) - стремление в элиту становится проявлением потребности самоутверждения, принятия, отчасти самореализации. И, наконец, элитная экономическая позиция в нестабильном обществе повышает шанс "выскользнуть" из возможного кризиса в спокойное социальное пространство (не только неконструктивностью внутриэкономической политики, но и соображениями личной безопасности обусловлены многочисленные внероссийские банковские вклады новых бизнесменов). В обыденном сознании ("Ух, как я это богатство очень люблю и уважаю!.." - говорит герой известного мультфильма) высокий экономический статус ассоциируется с "золотым ключиком", окрывающим двери социальных возможностей, а поскольку чудо это не "попробовано на зуб" (мы и заграницу "любим и уважаем", пока не поживем там чуток), стремление к нему формируется очень некритичное, а потому не согласующееся с требованиями устойчивой социальной практики. Наивные "золушки" и чуть менее наивные "робин гуды", а также массовые "бизнесмены поневоле" создают своеобразную экономико-культурную практику средних слоев, от которых экономическая элита так же социально далека, как некогда интеллигенция от народа.

Развитие иных функциональных элит в современном российском обществе настолько связано с формированием политической и экономической, что самостоятельное их значение можно пока усмотреть лишь в том, что восполняются общественные дефициты социоструктурного характера и создаются символические общности самономинации, которые возможно станут превращаться в настоящие социальные элиты с особыми пространствами влияния и приложения общественных ресурсов. По этой причине они менее притягательны для популярных социальных ориентаций, но более заманчивы с точки зрения носителей соответствующих ценностей и сознательных "конструкторов" собственных социальных траекторий.

Формирование новых и трансформация старых элит российского общества осуществляется в соответствии с законом "трех поколений": идет закладка фундамента, закрепление соответствующих социальных монополий и создание человеческих корпораций. Вырабатываются символика, правила взаимодействия, механизмы воспроизводства, создается особая субкультура, строятся институциональные барьеры и ограничения. Все это создает платформу второму поколению элиты - вне зависимости от того, наследуются социальные капиталы, или обретаются в процессе достигательной социальной активности - абрис новой социальной культуры станет играть роль нормативного, определенный период времени координируя социальные взаимодействия элиты.
...Личность, которой мы поклоняемся, есть идеальное социальное существо, человеческое содержимое в нише общества, готовое ухватить любую возможность продвижения...

Р.Шекли "Цивилизация статуса"

IV. СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ - ИСТОЧНИК

ДИНАМИКИ ОБЩЕСТВА
Есть один хороший способ составить представление о стратификационной структуре общества - это "рассмотреть ее динамические процессы и типы ее перемен", считал Б.Барбер. Такую точку зрения разделяют практически все исследователи социальной структуры. Поскольку социальное неравенство практически неизбежно, по крайней мере, известные науке человеческие (да и животные, по данным социобиологии) сообщества структурированы, и в большинстве своем иерархичны, то социальное пространство испытывает неравномерные социальные напряжения. Его "уплотнения" и "энергетические вихри" направляют потоки активности людей в определенные области: наиболее живые пробиваются в ресурсно богаты среды, обессиленные опускаются в "дефицитные". Даже если бы не действовал закон ограниченности ресурсов, закон "возвышения человеческих потребностей" создал бы поле социальной конкуренции. Уже социобиологические механизмы предопределяют кратическое поведение человека, выступающее одним из источников общественного структурирования. В микродинамиках общества проявляется его общая витальность, недаром П.Сорокин писал о том, что низкая социальная мобильность характеризует общественный застой. При этом социальные перемещения сами по себе, их характер, направления, каналы, технологии, интенсивность, охват характеризуют социальную структуру общества с динамической точки зрения, поскольку они (в другом смысле) являются функциями, следствиями самой социальной структуры: ее организации, "фиксаторов" и общего состояния.

Современные общества гораздо динамичнее традиционных, их социальные "переборки": кастовые, сословные ограничения социальных перемещений - облегчены или совсем открыты. И эта основная особенность, предопределяющая высокую социальную мобильность, характеризуется еще и весьма специфичным приложением, которое следует рассмотреть специально.

Когда индустриальное общество только возникало и конституировались его социосубъектные структуры, взаимодействия между основными классами и стратами было весьма откровенным - эксплуататорским. Те, кто контролировал социальные ресурсы (в первую очередь, экономические), тот и присваивал их "полезные эффекты", а также вовлекал в сферу контроля все новые ресурсы. Поскольку экспансия такого рода имеет внешние ограничения - ведь "производителей" в конечном счете фиксированное число - и важную роль играют внутренние ограничения - эффективный контроль возможен лишь над строго определенным числом объектов, либо требует создания иерархии контролеров (так возник современный менеджмент) и перераспределения ресурсов - логика ее завершения казалась бессмысленной. Она отрицала свои собственные основания, и в угоду реализации собственной цели должна была быть изменена. Современные, "продвинутые" общества весьма социалистичны по своим проявлениям. Большие социальные программы государственного и межгосударственного масштаба, внимание к человеческим и гражданским правам, деликатная позиция по отношению к этническим культурам, поддержка меньшинств, борьба за здоровье, благополучное детство, достойное людей существование. Все эти проблемы, более или менее успешно решаясь на содержательном уровне, имеют определенный общий, экономический, пласт.

Рыночные правила социальной игры, как и нормы "борьбы за выживание" здесь как бы ставятся с ног на голову, поскольку модели социальных отношений "Спрос диктует цену" и "Кто смел, тот и съел" (или "Побеждает сильнейший") при этом не работают: вознаграждается уклонение от нормативно принятых в обществе "игр", удовлетворение социальных потребностей кредитуется "за так". При этом новые принципы стратификационного (в более общем виде - классового) взаимодействия исходят из 1) невмешательства в дела другой культуры (субкультуры), даже включенной в административные ареалы высших страт, 2) материальной помощи наименее защищенным (терпящим социальное бедствие или не умеющим / не желающим играть "по правилам", принятым метасообществом).

Смысловой баланс такой алогичной, казалось бы, социальной практики, наряду с многими другими объяснениями, имеет и социоструктурные причины. Поскольку в современном обществе доминантным стратификационным основанием остается экономическая дифференциация, барьеры социальных перемещений в экономическом пространстве возводятся наиболее надежно. Динамики отделенных друг от друга институциональными перегородками (собственности, власти, распорядительного контроля) социальных слоев рассогласовываются, а "резонансные эффекты" (объединение интересов неимущих с интересами наиболее активных прото-элит) взрывают ограничители мобильности именно в тех направлениях, по которым возвышающие социальные перемещения кажутся массам наиболее привлекательными. Экономическое богатство (в другой интерпретационной парадигме - равенство, справедливость) привлекает к себе активно; этнокультурное богатство - консервативно (охранительно), но по силе "резонансных" проявлений их социальная мотивация вполне сопоставима. Она способна мобилизовать большие силы, привести к взрыву всей общественной системы с ее правилами и структурами.

Изменение характеристик социальных перемещений, групповая и индивидуальная мобильность, ее направления и ограничения, показатели "техничного" (эффективного) социального продвижения, факторы и инварианты мобильности определяют не только исследовательский, но и обыденный интерес чаще всего. Внешние эффекты и внутренние причины социальных успехов и неудач - как раз то поле для анализа, которое при добросовестном и тщательном подходе приносит результаты, обладающие максимально востребованной "практической значимостью" со стороны ученых и "стихийных" социологов.
4.1. Социальная лестница времени
Если бы статусные пропорции безоговорочно воспроизводились, то время общества остановилось бы. По многим причинам это невозможно. Никто не хочет упасть ниже, все стараются оградить свои ценности и жизненные ресурсы, но каждый желает (а большинство и деятельно стремится) наверх, где возрастает положительное сальдо баланса затрат и наград. Стабильное общество - потенциально "мертвое" общество. На определенном этапе стабилизации оно неизбежно превращается в "живой труп" как минимум по трем основаниям.

Во-первых, происходит функциональная деградация элит, существование которых при устойчивом метаболизме (удовлетворение социальных потребностей, защищенность и комфорт) снижает их конструктивный динамизм и витальность. При этом падает качество контроля за поддержанием ценностей, благодаря признанию которых со стороны сообщества элита и становится элитой. Наиболее явным эффектом "жирования" элиты является разложение культуры: системы норм, ценностей, образцов социального поведения, нарушение традиций, сложившихся правил общежития - как со стороны самих представителей элиты, которые, преувеличивая "кредит доверия" нижних страт, "переигрывают" собственные правила, так и со стороны масс, имитирующих поведение верхних слоев и одновременно чувствующих ослабление основ социального регламента и контроля. Такого рода процессы изменяют конфигурацию силовых полей социума (и любого другого сообщества), что неизбежно приводит к нарушению социальных балансов стратификации и в конце концов меняет структуру общества.

Во-вторых, стабильное общество и стабильные элиты становятся еще более притягательными точками направления социальной энергии индивидов и групп, поскольку к ценностям "благополучия" присоединяются "плюсы" защищенности и стабильности (стоящие на первых позициях в структуре генеральных человеческих потребностей, выделенных А.Маслоу). Поэтому массовая социальная практика ориентирована на приближение всех позиций к элите, давление на которую усиливается и разряжается либо спонтанной организацией "взятия крепости" со всеми последствиями "передела" в распределении благ, либо (как правило) постепенным проникновением или сознательным впусканием в элиту. Исследователи современного общества отмечают, что люди в стабильной и развитой социальной среде в качестве одной из важнейших ценностей воспринимают благосостояние. Причем речь идет о комплексной и весьма дифференцированной в массовом сознании оценке основных параметров жизни: качества работы, ее творческого наполнения, чистой среды обитания, гуманной социальной структуры. Однако реакция на изменение отдельных параметров "благосостояния" оказывается весьма синкретичной: любое ухудшение их качества воспринимается как угроза и вызывает активное противодействие. Само же по себе поддержание благосостояния не может не рассматриваться государством (правящей элитой) как финансовый тупик (Kumar K. The rise of modern society, 1988). Поскольку это "благополучие" оформлено множеством символических индикаторов и закреплено во "мнениях", то мнимое нарушение внешних параметров может вызвать столь же серьезную социальную агрессию в благополучном обществе, как и реальные социальные угрозы. Это повышает нестабильность вполне устойчивой и благополучной по другим основаниям социальной структуры.

В-третьих, стабильность общества проблематична не только по причине давления на элиты, но и в связи с конкуренцией внутри классов и страт. Результаты внутренней динамики отдельных сообществ сказываются в их взаимодействиях с другими субъектами общества и могут поэтому менять не только собственные стратификационные параметры, но и конфигурацию общественных структур.

Постепенные (реже - взрывные) перемены социального "формата" общества, а точнее, любой конкретной исторической общности, проявляются в человеческом наполнении тех или иных социальных слоев, изменении их роли и функциональной значимости для сообщества в целом, переструктурировании позиций и статусов, возникновении новых страт. Описывая стратификацию в историческом разрезе, многие социальные исследователи обращаются к проблематике "прогресса" и "деградации", причем часто сталкиваясь при этом с несопоставимостью в оценке разных культур. Производственные технологии и социальные организации, сочетаясь особым образом, не позволяют сформулировать интегральную оценку прогресса. Адаптационные (приспособительные) признаки и устойчивость социокультурных систем служат неплохим качественным индикатором, но довольно спорно объясняют "дрейфование" центров мировой цивилизации. Принцип распространения социокультурных достижений (знаний, опыта) внутри разных "этажей" общности в определенной степени служит оценочной шкалой, но не согласуется с критериями интерсистемной адаптации. Древние цивилизации; кастовые, сословные и раннеклассовые общества характеризовались "закрытой" стратификацией по основанию "
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации