Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность - файл n1.doc

Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность
скачать (112.7 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc444kb.01.01.2002 02:01скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
знания": проникновение в мировые тайны требовало десятилетий ученичества, прохождения многих ступеней посвящения. Знание считалось системным и дающим практическое физическое и социальное могущество, и глубину изотерического опыта постигали немногие.

Корпоративизм и монополизация "технологичной" информации приводила, вместе с разрушением элит, к утере синтетического социокультурного опыта и социальный прогресс до сих пор проявляется в открытии утерянных истин, не только общедуховных, но и научных. Цивилизационный сдвиг, происходящий сегодня (возникновение предпосылок постэкономической эры развития общества, формирование информационного по своим технологическим основам общества), напротив, ориентирован на дифференциацию и "распределение" частичных знаний, но одновременно на распространение технологической культуры во всех слоях общества. Поддержание технологического стандарта современной жизни при этом требует постоянного обслуживания и развития фундаментальной и прикладной системы научных знаний, а оптимальным режимом поддержки служит открытость информации (которой, в силу социальной ригидности действия "культурных консервов" общество дождется очень нескоро). Тем не менее, наступление информационной эры востребует ценности познания, обращенность к духу, потребности социальной свободы, изменит социальные ориентиры и оценочные (статусные) шкалы, функциональные структуры отдельных сообществ. Собственно, эти процессы протекают в социальной структуре развитых индустриальных обществ, но вот в структуре российского на настоящий момент не прослеживаются, и более того, стратификационные основания переходного периода и альтернативная идеям "социального рывка" внутренняя политика "выдавливает" интеллектуальный пласт за пределы общества. А между тем политическое конструирование социальных ориентиров создавало серьезные преимущества развитию некоторых восточных культур, которые по темпам технологического и социального развития оказались еще более "западными", чем лидирующие прототипы (например, Япония, Тайвань, Южная Корея, Гонконг, др.); по аналогичному пути, развивая институты образования по мере использования запасов природных ресурсов идут некоторые страны Ближнего и Среднего Востока.

Иными словами, социальные лестницы времени могут интерпретироваться как преходящие структуры социальных возможностей, которыми пользуются или которые игнорируют крупные социальные общности, группы людей и отдельные личности. Исторические коллективные события в этом смысле говорят нам, как был использован конкретным субъектом тот или иной социальный шанс. Экстремальные состояния общества, кризисы, катастрофы, победные взлеты, "точки бифуркации", использование социального выбора в ответ на вызов общественной или природной среды являются внешними и внутренними причинами спонтанного или планового социального конструирования, приводящего к закреплению определенной конфигурации обществ.

В России наиболее устойчивым признаком формообразования, как отмечали все без исключения историки, является корпоративность: коллективность, свояченичество, землячество, родство. Социальные структуры собираются здесь не из индивидуальных корпускул, а из слаженных взаимным доверием "блоков". Поэтому российский социальный "конструктор" (игра в перемещения) отличается от западных аналогов, которые тоже не без того (концепт "команды"), но все же на других принципиальных основаниях.

В рамках этого подхода нельзя не считать социальный статус в современном российском обществе групповым атрибутом. Следовательно, нам придется трактовать социальные достижения в категориях аскрипции, и этот методологический парадокс может быть вполне оправдан: с момента "попадания в обойму" (команду, группу, структуру, которая перемещается исключительно "в связке", вне зависимости от направления мобильности) и закрепления в ней начинает действовать система поощрений, которую мы определили выше как "социальную ренту", она, конечно же, обрастает и "платами" разного рода, но ее природы это обстоятельство не меняет. Теоретически мы можем рассматривать этот феномен как своеобразное социальное наследство и оперировать им как инвариантом.

На фоне возрождения архаических общностей происходит социальное выдвижение представителей отдельных (как правило, малых) этносов, для которых соплеменник-политик, бизнесмен, ученый, деятель культуры и т.п. является не только потенциальным лоббистом или источником поддержки, но и символом достижений человеческой группы, к которой каждый ее член приобщен. Продвижение таких людей в элиты - корпоративная задача всей общности. Аналогичные цели и механизмы можно проследить в динамике "бросков в элиту" иных корпоративных объединений (содельческих, товарищеских, семейных). Они напоминают технологию рыбной ловли сетью, которая складывается особым образом и благодаря грузу (функциональному лидеру) может лететь далеко в цель, разворачивая за собой всю "ловушку" для сбора социальной прибыли.

Одной из самых "заякоренных" социальных общностей является семья. Ее специфическая культура в процессе индивидуальных социализаций передается каждому члену, формируя его социальную космософию, системы интерпретаций, установки и ориентиры. Даже когда человек восстает против семейных стандартов, его антиреакции или попытки игнорировать культурные нормы семьи как правило замыкают его бунт и отвержение в той социальной логике, против которой он борется. Новые исследования социальной стратификации в разрезе поколений показывают, что процессы воспроизводства семьи ориентированы на выдвижение потомков (что в радикальном, наиболее успешном варианте предполагает переход в более высокостатусные страты и разрыв с прежней семейной культурой) и одновременно на консервативную социализацию путем трансляции социокультурных и профессиональных образцов (которые повышают вероятность освоения вещественного и операционального наследства).

Для современного общества проблема состоит в том, что в нем "социальный статус не может быть просто передан от родителей к детям: родители могут лишь обеспечить доступ или передать элементы (экономические, культурные, социо-пространственной локализации), с помощью которых этот социальный статус может быть сконструирован" (Д.Берто, И.Берто-Вьям "Наследство и род..." 1992). Выдвижение потомков, или, по крайней мере, обеспечение им пожизненного существования в общественном горизонте, к которому принадлежат родители, происходит очень по-разному. оно может быть в прямом смысле героическим, связанном с большим риском и жертвами со стороны родителей, а может быть вполне обыденным. По своей стратегии продвижение может быть прямое и непрямое (ступенчатое, параллельное, обходное); оно может направляться по "накатанному" родом или новому социальному пути.

Вся траектория общественного продвижения ближайших потомков контролируется и "подстраховывается" только в исключительных случаях семейной истории, однако исследования показывают, что характеристики "первого места работы, от которого зависит вся последующая карьера, в значительной мере опосредуется родительской семьей. Это первое место социализации характеризуется в действительности определенными уровнями... экономических ресурсов, школьных и культурных ресурсов, доступа к коллективным благам и к рынку занятости, а также к очень различным культурным микроклиматам даже внутри одной и той же социальной среды. Дети, которые растут внутри этих столь различных микроклиматов и со столь неравными ресурсами, воплощают различия в образе жизни и, например, в их отношении к школе, к деньгам, к будущему" (там же).

Надо учитывать различия в технике выдвижения кровных и "однокультурных" потомков, поддержки их мобильности в одном социальном горизонте и перемещений в более высокие страты, которое сулит значительные вознаграждения и одновременно сопровождается повышением риска непосредственной динамики, директивного и согласительного способа "закладки" социальной траектории со стороны старшего поколения. Для России очень важно при этом разделять формы предающегося социального капитала: экономические ресурсы, социокультурный "опыт" (включая профессиональные и иные операциональные навыки) или социальные "связи" (корпоративный капитал "чистой" поддержки).

Мобильность поколений зависит от ориентация и восприятия социокультурных образцов, которые часто разнятся в родительских семьях отца и матери, поскольку брак является в современном обществе одним из доступных каналов повышения статуса путем "включения" в семейную сеть (клан) с более высокой социальной позицией. При этом реальные социальные последствия приобретает процесс символического присвоения детей, которое в значительной степени предопределяет канву их социального будущего: амбиции, запросы, способности, потенциал. Это проявляется не только в психологических установках (социальных программах) "маленькой принцессы" или "негодника такого!", но и в ориентирах на формирование собственной социальной среды, выборе социального окружения (общности, страты). В зависимости от символической предназначенности детей данной семье (ее социокультурным доминантам), семье одного из супругов, а также "Богу", "самому себе" закладываются ориентиры и передаются ресурсы для дальнейшей самостоятельной активности. В результате возникает эффект имплицитного призыва семейного наследства (в том числе и семейного бизнеса). Он тесно связан с механизмом социальной трансляции, в котором символические ценности, культурные нормы семьи, ее имущество и капиталы посредством наследования детерминируют социальные траектории потомков. "Поскольку социальное несводимо к принуждению, но является также фактом ресурсов, наличие ресурсов, к которым агент может получить доступ посредством определенного поведения, способно "детерминировать" это поведение с таким же успехом и даже с большим, чем страх перед негативной санкцией" (Д.Берто, И.Берто-Вьям "Наследство и род..." 1992). Этот позитивный эффект социокультурной передачи в поколениях ценностей и опыта семьи обусловлен тем, что только практическое освоение наследуемых ресурсов органически соединяет переданный потенциал и социальную траекторию его носителя. Для этого необходима определенная трансформация наследства, благодаря метаморфозам которой оно становится адаптированным, соответствующим операциональным запросам потомка. Трансферабельность формы наследства поэтому особым образом влияет на социальную траекторию (деньги, например, не связывают так, как недвижимость и функциональное имущество, в вопросах выбора сферы и форм социальной деятельности).

Последним из наиболее важных моментов рассмотрения социальной лестницы времени является выявленный специалистами по стратификации поколений эффект различной "транслятивности" элементов социального статуса, который проявляется в индивидуальной и групповой мобильности, построении механизмов "защит" от социальной конкуренции, динамике социальных перемещений в целом. Внутренняя действенность факторов передачи статуса, избирательная поддержка отдельных его составляющих со стороны изменчивой социальной среды предопределяют весьма дифференцированное аскриптивное воздействие.
4.2. Атака и оборона: почему не все - короли
Движение по "лестнице времени" направлено вверх и вниз, оно перемежается задержками на каких-то площадках и блужданиями в горизонте отдельного этажа, социальные "помещения" которого могут отличаться друг от друга довольно значительно. Такое образное структурное представление в данном случае не станет бесполезной метафорой, а позволит путем аналогового моделирования рассмотреть проблемы социальной мобильности в другом теоретическом свете. Поскольку динамические ориентации людей и социальных групп направлены вверх, к позициям элит, а круговорот социального вещества обычно довольно равномерный (выше приводились результаты измерения "толщины" социальных слоев современного российского общества, которое даже в период значительных общественных изменений сохраняет свои - экономические, правда, - стратификационные размеры), встает закономерный вопрос: как это получается? Ведь приложение силы должно менять "физическую конфигурацию" общества, производить какую-то видимую работу? Мириады микросоциальных изменений, протекающих постоянно, тем не менее, сохраняют общественный баланс и общие формальные параметры социального пространства.

Основная роль в этом, скорее всего, принадлежит культурным регуляторам - символическим правилам социальной игры. Когда мы разбирали вопрос о социальной структуре, то говорили о сложной современной социологической трактовке маргинальности, которая характеризует особые социальные состояния людей. Речь шла не о "деклассировании", переходе в "низы" общества, утере привычных ценностей и норм, асоциальности "выброшенных" из привычных социальных ниш. Проблема маргинальных состояний отдельных людей и конкретных общностей трактовалась как серьезное нарушение (разрушение) связи с социальным сообществом, в которое они включены. Неудовлетворение потребностей, связанных с ценностным миром и социальным самоощущением человека, в рамках конкретной социации, разрушает его связи, отношения, привычные формы взаимодействия и социального объединения, меняет ментальные параметры самопричисления, делает его в прямом смысле "чужим среди своих, своим среди чужих". Этот субъективно печальный итог может быть результатом внешнего воздействия социальных сил, но столь же легко способен оказаться результатом собственных усилий по реализации жизненной программы "жертвы".

Вполне осознанно или полубессознательно мы выбираем путь "наверх". Мы используем или игнорируем, иногда даже избегаем имеющиеся в распоряжении социальные опоры, накапливаем и пускаем в ход определенные ресурсы, осуществляем тактические маневры, формируем из собственного "пространства" страховочные костыли, короче говоря, совершаем волшебные манипуляции со своей реальностью, которая в конце концов приносит социальные "плоды" - конкретные события нашей жизни. При этом мы находимся в плену определенной культурной парадигмы, которая задает ценностно-смысловой ракурс картины индивидуальных социальных представлений (установок, ориентаций, запросов, ожиданий); она является результатом социализации в широком смысле, и значительный сегмент отведен детской (семейной) аккультурации, которая "вживляет" носителям культуры социальную матрицу конкретной общественной страты. В результате этого поддерживается социокультурная дифференциация внутри одного и между разными человеческими сообществами, которая ограничивает социальную проницаемость расположенных друг над другом страт (групповых социальных позиций).

Проблемы проникновения трансформируются в проблемы социальной мимикрии (маскировочного культурного соответствия), когда желаемая позиция представляется реально достижимой; проблемы принятия в "свою" социальную среду (группу, нишу) предстают как испытание на культурное соответствие, каждый элемент которого: нормы, ценности, стереотипы, поведенческие образцы, интерпретационные свободы, иными словами, набор основных правил - тестируется самостоятельно, а вот негативные выводы носят обобщающий характер.

Аскриптивная принадлежность к данной страте и характер социализации (а мы отметили, говоря о семейной стратификации и трансляции социального опыта и понятых в широком смысле "капиталов" детям, что человек окультуривается в соответствии с господствующими ценностями той среды, которая его "присваивает", и навязывание культурных стереотипов в этом смысле мало зависит от его выраженной воли) формируют модель "культурного соответствия" в общественном поведении, образе мыслей, социальных реакциях и устремлениях принадлежащих к ней людей. Задается некий стандарт, социокультурный инвариант, который позволяет "своим" узнавать друг друга по манерам, языку, одежде, жилью, области профессиональной деятельности, пространственной локализации и тому подобным индикаторам. Работа над созданием такого рода социокультурной основы является в каждом сообществе настолько важной, что начинается с момента физического появления на свет (или фактического включения в группу). По этой причине рано освоенные и затвержденные образцы воспринимаются как естественная социальная норма, которая подвержена свободной игре нюансов, индивидуальной и групповой "аранжировке". Культурное соответствие в этом случае - данность, поэтому возможной и обоснованной оказывается вариативность, игра, инновационный поиск в процессах обыденной и экстремальной коммуникации, в социальном творчестве как таковом. Напротив, попытка включения в общность извне, динамическое столкновение немного или сильно разнящихся социальных культур, процесс "проникновения", напротив, требует в первую очередь некритического принятия и даже апологетизации норм и ценностей "приемной" культуры, поскольку она не воспринята "естественным" путем привыкания к устойчивым знакам обычной внешней среды, и не путем "концептуализации", осмысленного логического моделирования, систематизации своих социальных наблюдений, представлений и объяснений. Получается, что люди, порожденные данным культурным лоном, своей социальной практикой объективно должны порождать "ересь", а пришлые - утверждать "ортодоксальность". Свои - способствовать разложению "культурных консервов" общества, чужие - истово заниматься культуроподдержанием.

Но все это соответствует абстрактной, идеальной тактической логике социальной мимикрии, а вот техника исполнения (и это социальное правило) - подводит. "Коренных" носителей культуры от "неносителей" отличает вариационная свобода и следование социальному стилю данной общности. Даже глубочайшая, некритичная ортодоксальность новых членов демонстрируется в канве, в контексте родовой (чужой, инородной) культуры поведения, общения, действия; при этом неизбежны ошибки в трактовке нормативного образца и сочетании элементов приемной культуры, они заметны, они ставят социальное клеймо чужака, они предмет социальной насмешки, особенно болезненной в стратификационном отношении. Отсюда проистекают культурная предупредительность "вновь принятых" по отношению к "старым" членам общности.

Культурное "подстраивание" - один из мягких вариантов социальной "атаки". Обычно он выступает дополнительным или завершающим к более энергичным (жестким, агрессивным) способам повышения статуса путем использования экономических, брачных, клановых, политических каналов социальных перемещений. Тем не менее симметричный "оборонительный" ответ реципиирующей новых членов общности может оказаться достаточно острым: это культурное "неприятие" новых членов, положение которых объективно позволяет рассчитывать на получение данного статуса (легитимизацию, социальное признание, повышение общественного рейтинга). Запад со своими веками складывающимися стратификационными поведенческими нормами сейчас испытывает своеобразный "культурный шок" от столкновения с "новыми русскими", которые непривычно платят наличными, которые неприлично сорят деньгами, которые демонстрируют вызывающую роскошь в обустройстве своей заграничной жизни. Традиционные советские элиты также в культурном шоке - и не только от собственного падения (не все элиты разрушены, точнее, разрушены лишь частично), но и от глубокого культурного отличия (очень часто - отставания) носителей "свежей крови", которая в них вливается. Законодатели, не знающие основ права, политики без опыта принятия и реализации стратегических решений, работники средств информации, не владеющие литературной речью, деятели искусства, облеченные талантом без мастерства, ученые академики с не очень известными именами - все это вызывает сложные структурные взаимоотношения разных "поколений" элиты, взаимное дистанцирование и недоверчивость восприятия. Многие элиты функционально сохранились, а вот культурно структурировались особым образом, каждый сегмент возник по своим правилам игры - в нее и играет, и нормирующая социальная работа "внизу", с приемниками и проводниками их ценностных образцов ведется путем параллельной культурной трансляции, разбивая нижние страты на сторонников разных идеологических принципов, конкурирующих и конфликтующих друг с другом. Дифференциация ценностного мира приводит к стратификации и обособлению социальных групп столь же успешно, как и прогрессивные (вертикальные) способы социального деления.

Аскриптивные и достигательные механизмы обретения уникального социального положения особым образом связаны с функциональностью элиты или предэлитных слоев. Функциональная роль может быть в разной степени восполнимой, и от степени заменяемости зависит характер борьбы за занятие соответствующей статусной позиции. Например, В.И.Ленин недаром выступал за использование буржуазных специалистов, ведь их функциональную роль заместить было нечем - профессионализм, как сплав знаний и практического опыта, вырабатывается годами, десятилетиями, иногда поколениями (например, так формировалась русская интеллигенция как субъект специфической социальной культуры, для которой "первое поколение" все же больше "образованщина"). Социотехнически "ковка" новых кадров в советский период была осуществлена, а вот духовно, социокультурно - лишь отчасти.

В зависимости от социального и исторического контекста, факторов, влияющих на социальную активность, "статусные атаки" могут приобретать агрессивный, напористый вид социальной конфронтации, непримиримой заявки на реализацию прав, принципов справедливости и т.п. (обычно под влиянием внешнего воздействия), а могут осуществляться в виде плавного, поступательного продвижения или напора на позиции высших статусных слоев (обычно как наиболее продуманная и взвешенная плановая тактика самих акторов продвижения). Обе динамики включают периоды выжидательной или нерешительной тактики, по которым нельзя судить о стабилизации мобильности группы (отдельного индивида), удовлетворении социальных потребностей и констатации новой системы групповых (индивидуальных) ценностей. Атака может быть целеустремленной, осознанной, плановой, заранее смоделированной, но распространенная социальная практика строится на полубессознательной, ориентационной, житейской логике обыденного сознания. Недаром современные операциональные науки о человеке: психология, социология - голосами создателей своих новейших направлений заявляют: "мы поможем Вам добиться любых социальных целей, но мы не можем сформулировать за Вас, что Вы хотите". Технологии изменения человека (как тела, так и сознания) и его среды (природной и социальной) действительно достигли определенных успехов, но передовая практика, впитывающая опыт блестящих достижений науки, применяется очень редко, да и ресурсы для получения такого рода прикладных разработок есть далеко не у всех желающих.

Групповая тактика продвижения к лучшим социальным позициям несколько отличается от индивидуальной и включает "лобовую атаку", последовательное ступенчатое выдвижение, "проталкивание" лидера в элиту, блокирование контактных линий верхних позиций, отход (отказ от выполнения социальных функций). Может использоваться и социальный саботаж, и социальный шантаж, что не раз происходило в истории новейших социальных отношений постперестроечной России. В ряде случаев атака оказывается успешной и позволяет группе переместиться на более высокие позиции. Но редкая социальная крепость сдается без боя, тем более, что корпоративный интерес держится здесь на личном интересе, а не наоборот (поэтому статусные бои идут обычно "до последнего бойца").

Групповая социальная оборона зависит от внутренней конкуренции, характера взаимодействий структурных элементов страты, а также от силы внешней конкуренции и организации "атаки", возможностей экономить собственные ресурсы, блокируясь или защищаясь патронажем элитных страт, заинтересованных в том, чтобы "держать нижних на своих местах". С учетом характера социальных условий, реальной позиции группы, состояния корпоративной солидарности, "поддержек" или "подножек" сверху и сбоку, тактики обороны приобретают разнообразный вид. Это может быть "глухой блок", который в некоторых случаях переходит в "круговую оборону", позволяющую перенаправлять атакующие потоки в выгодных направлениях. Очень распространенной социальной практикой является метод "спускания пара", когда вышестоящие страты приоткрывают узкие каналы мобильности по двум-трем контролируемым элитой направлениям; при этом возникают прецеденты социального продвижения, которые задают этически сложную позицию для нижних слоев, которым указан конструктивный и социально приемлемый путь мобильности, связанной со справедливостью и воздаянием за заслуги, и в то же время интенсивность повышательной мобильности при этом настолько низка, что не создает реальной конкуренции для "вышестоящих". Оборонная тактика "просеивания" еще больше снижает субъективные параметры социальной напряженности в нижних слоях. Социальные створы соответствующих каналов мобильности раскрываются при этом достаточно широко, чтобы пропустить многочисленных желающих, но последние должны для продвижения пройти функциональные либо духовные испытания; изучаются их навыки, способность к восприятию новой социальной культуры (субкультуры), надежность, преданность и др. При этом создается видимость открытого социального конкурса, верхние слои и элиты пополняются талантливыми (или по другим причинам эффективными в данной среде) функционерами, "забракованные" могут обижаться только на себя: по "объективным" оценочным шкалам они оказались "хуже".

Новое время открыло и новые технологии социальной обороны. Одну из них (каждый по-своему) описывают К.Кумар и И.Валерштайн - это взращивание новой элиты самим господствующим слоем. В призме этого теоретического концепта рассматривается процесс капитализации Европы, который предстает как политика лояльности к динамичному классу буржуа со стороны старой аристократии, которая чужими руками раздвигает рамки прежнего социального пространства, задействует новые организационные ресурсы общества, оставаясь при этом крупнейшей собственницей условий нового индустриального (и аграрного, и промышленного) производства.

Современные общества с их "веретенообразными" социальными телами характеризуются достаточно свободной социальной мобильностью, однако это не значит, что держат оборону здесь менее изощренно. Элиты и высшие слои слаженно осуществляют тактику "регулирования каналов" социальной мобильности, направляя ее потоки разной наполненности в дефицитные социальные пространства, используя для социального маневра и международные миграционные выбросы. Одной из таких техник являются социальные "дни открытых дверей", которые то расширяя, то сужая миграционные створы, устраивает североамериканский союз (сходную логику поддерживает Австралия, хотя ее третий в этом столетии миграционный шторм не носит выраженного характера "технологической селекции", зато имеет явные этнические предпочтения).

Фиксируя мысль о том, что все социальные индивиды и группы стремятся к повышательной мобильности и большое внимание уделяют обороне занимаемых позиций от любых поползновений "снизу", мы должны от рассмотрения соответствующих форм общественного взаимодействия перейти к анализу институциональных аспектов социальной динамики, поиску ее "корней".
4.3. Самая популярная социальная игра - "монополия"?
Идеальных социальных барьеров все же нет. Там, где неэффективно действуют регуляторы мобильности, результат дают политические революции. Они не создают должной организации, но, по крайней мере, ломают ограничители старой и позволяют собирать разрушенные общественные сегменты в новом порядке. Новые социальные ростки обладают повышенной витальностью, так как элиты, находящиеся в наиболее благоприятных условиях, социально стареют (эту старость именуют "застой" и "функциональная недееспособность") пропорционально степени своей защищенности, и субъективно становятся очень уязвимы для воздействий извне и конкуренции со стороны более энергонасыщенных групп. Однако объективно они находятся под защитой устойчивых стереотипов массового сознания, норм социальной культуры, различных форм табуирования, информационных барьеров и символической индикации демонстрируемых "состояний". Их власть над теми или иными ресурсами жизни сообщества - суть хрупкая ткань социальных отношений и взаимодействий, она непередаваемо иллюзорна для тех, кто не зачарован колдовством действующих социальных "правил".

Иными словами можно сделать вывод, что неинституционализированные социальные формы достаточно быстро подвергались бы разложению, поскольку вся энергия взаимодействующих общностей либо уходила бы на непрерывное активное подтверждение своей позиции, либо обращение к выполнению своей социальной функции каждый раз разрушало (ослабляло) бы позицию в конкурентной борьбе. Непрерывная позиционная конфронтация или, напротив, ускоренная ротация отрицают возможность продуктивной социальной работы. Это такой же путь к социальной смерти сообщества, как и полный статусный застой. Социальный механизм, обеспечивающий "мирные передышки" в стратификационной динамике обществ именуется термином статус.

Статус - это устойчивое, разделяемое большинством мнение о ценности той или иной социальной позиции (соответственно: общественной функции, роли, источнике "оборонительных" ресурсов, характере, качестве, индивидуальном соответствии). В разных обществах ценностные шкалы, как и типы рациональности разных культур, разнятся. Но социологи уже четверть столетия отмечают, что в современном социальном пространстве, тесно связанном каналами массовой информации и физических перемещений людей, формируется устойчивый стандарт относительно образа, уровня и качества жизни; в так называемых "развитых" индустриальных странах сходные профессиональные позиции имеют одинаковый общественный престиж "независимо от форм правления и политической философии" (Хьюз Э. Работа и досуг // Американская социология. 1972). Мир согласованных социальных представлений отражает сближение общественных ценностей разных сообществ, адаптацию или подстраивание ценностных шкал стратообразования, формирует социальные стереотипы установок, ожиданий, стандартов поведения, алгоритмов социального реагирования на те или иные "вызовы" среды - короче говоря, делает социальные контакты более "ожиданными", "нормальными", привычными.

В процессе легитимизации, статусного закрепления социальной позиции конкретной группы в обществе, большую роль играет символическое оформление занятого ею пространства. Идеология группы (более или менее ясно артикулированная для ее членов и других социальных сообществ), ее мифология (официальная версия генезиса, обоснование социальных притязаний, авторизированное описание ролевого и функционального рейтинга, др.) и информационная политика (дозированная, манипулятивная, скрывающая реальные процессы завесами дезинформации и тайны) наряду с языковыми средствами (речевыми, лексическими, а также невербальными) создает довольно плотную социальную границу, если не сказать, коммуникативный барьер, позволяющий строго дозировать объем и характер контактов с другими социальными образованиями. Ограниченность и искаженность информации о социальном контрагенте всегда является главной причиной принятия неверных решений и/или нерешительности активных действий. Чем выше страта (и чем более она вписана в сложившуюся социальную структуру общества), тем действеннее она использует соответствующие символические ограждения, в том числе те, которые являются содержанием права.

Итак, мы приближаемся к выводу, что признание правил социальной игры всеми субъектами и непосредственная включенность в систему социальных взаимодействий, развивающихся по определенным согласованным нормам является основанием стратификационного порядка в любом обществе. Социальная субординация держится на статусе, признании социальных прав; символические барьеры и "право" дезориентируют субъектов мобильности путем корректировки их тактики и технологии продвижения. Какова природа этих "норм" и что лежит в основе "правил", мы и собираемся рассмотреть.

В экономические взаимодействия вступают так или иначе все социальные субъекты современного общества. Это не просто наиболее характерный пример, поскольку их тотальность обусловлена не только экстенсивными, но и внутренними факторами развития социальной жизни. Практически все современные социологи рассматривают экономический статус либо как первопричину, либо как важнейший индикатор социальной стратификации. И несмотря на глубокие изменения в способе производства, распространение информационной технологической базы и изменение профессиональной структуры ряда современных обществ, мы продолжаем жить в экономическую эпоху, когда то, что в принципе не могло иметь стоимости, имеет цену и традиционно рассматривается как объект обмена. "Самый элементарный экономический факт заключается в том, что способ, каким происходит распределение каналов распоряжения материальной собственностью среди множества людей, которые встречаются на рынке и конкурируют между собой в терминах обмена, сам по себе уже определяет специфические жизненные шансы. Согласно закону конечной (маргинальной) полезности, подобный способ распределения исключает из соревнования за обладание высоко ценимыми товарами не-собственников; предпочтение отдается собственникам, которые, в действительности, устанавливают монополию на приобретение подобных товаров. Надо учесть и другое: такой способ распределения монополизирует возможности заключить выгодный контракт для всех, кто, запасаясь товарами, не обменивает их... Данный способ распределения предоставляет имущим определенную монополию, которая позволяет им перемещать свою собственность из той сферы, где она используется "наудачу", в ту сферу, где она превращается в "основной капитал" (Вебер М. Основные понятия стратификации). Автор уточняет, что это верно только для "чисто рыночной ситуации", что является довольно смелым определением, скажем, для российского общества. Однако, как показывает советская экономическая история, распределение каналов распоряжения собственностью может более причудливо коррелироваться с ее реальными основами в соответствии с символическим формальным правом, нежели с правом "естественным".

Российский переход к обществу, основанному на рыночных отношениях, нельзя интерпретировать иначе, как вынужденный шаг, связанный с выработкой определенного социального ресурса и попыткой использовать самомотивирующие и саморегулирующие механизмы циклического действия. При этом опытным путем (поскольку новейшая социальная практика для каждого россиянина весьма "осязаема" и во многом "очевидна") мы убеждаемся в гораздо большей ценности институтов
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации