Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность - файл n1.doc

Мостовая И.В. Российское общество: социальная стратификация и мобильность
скачать (112.7 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc444kb.01.01.2002 02:01скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
изнутри. Такого рода флуктуации мобильности касаются развития элит, основных функциональных классов, средних слоев, социально отвергнутых ("дна"), вертикальных перемещений в целом, распределения социальной нагрузки по каналам мобильности.

Цикл "волны жизни" описывает процесс замещения элит, которые, за редким исключением, не могут быть ликвидированы как социальный институт по функциональным причинам. Стабильность самой социальной позиции, ее защищенность обычаем, ритуалом, традицией, правовыми нормами общества может использоваться субъектами элиты как крепость, как командный пункт контроля над определенным классом необходимых обществу ресурсов, к тому же любые претенденты на вхождение в элиту по определению должны быть лишены соответствующего опыта и навыков. Следствием этого является весьма ограниченная возможность насильственного захвата позиций элиты, который происходит в виде переворотов и революций. Менее травматичной для общества (а главное - для субъектов элиты) и чаще практикуемой является ротация элит, более или менее постепенная, но сохраняющая преемственность культурной традиции, способов контроля и поддержания социальных образцов. В.Парето описывал процесс "выталкивания" на поверхность, в состав элиты, представителей новых активно развивающихся общностей. В процессе российской демократизации это происходит очень явственно при формировании субъектов государственного управления. Г.Моска в качестве индикатора общественных перемен рассматривал развитие борьбы в высших слоях (по этому показателю российское общество достаточно витально) и "привлечение" к власти новой элиты. Поскольку модернизация элиты идет под фактическим контролем уже достаточно сложившегося субъекта социального управления, обеспечивается как формальная преемственность, так и содержательное обновление организации социального взаимодействия и производства. В этом свете "рациональность" бюрократии, в том числе отечественной, выглядит содержательно иначе, чем в теории М.Вебера, но все же раскрывает важную грань функциональной конструктивности этого специфического социального образования.

В политике, бизнесе, производстве большей частью "стихийными" (точнее, неучеными) социологами подмечен цикл "трех поколений". Описывая принципиальную динамику мобильности поколений в разных сферах общественной жизни, он отражает логику переходных периодов развития индустриальных обществ: первоначальное накопление в семейном разрезе, практику социального хозяйствования в управленческом плане, заполнение дефицитных стратификационных позиций в процессе индустриализации экономики. Первое поколение политиков разрушает нормативную базу прежнего порядка, отменяет формальные правила, меняя содержание правового регулирования, а также путем критики предшествующей практики и формулировки привлекательного социального идеала расшатывает сложившиеся общественные стереотипы относительно привычных норм социального взаимодействия. Второе поколение осуществляет организационный слом прежнего "аппарата", разрушая сложившиеся политические, экономические и культурные связи и стандарты отношений; оно же конкретизирует туманный общественный идеал в программе практических действий. Третье поколение - социальные созидатели, которые закрывают период "разброда и шатания" и с большим или меньшим успехом занимаются конструктивной практической деятельностью. Аналогичная смена поколений в бизнесе содержательно прямо противоположна: первое поколение зарабатывает, второе - накапливает и приумножает, третье - разоряет семейный капитал. И , наконец то, что называют "трудящимся классом" в разрезе поколений развивается, накапливая относительно избыточный социальный вес соответственно в крестьянстве, затем в рабочих, и, наконец, в служащих и интеллигенции (понятой в операциональном, "западном" смысле). Несмотря на "обыденные" корни формулировки модели, она представляется довольно адекватной для описания логики многих процессов мобильности в российском обществе.

Цикл "мода" скорее характеризует изменение стратификационных возможностей продвижения в связи с подвижками в общественной системе ценностей. При этом потенциал как достигнутого, так и аскриптивного статуса меняет свое значение. Общественное и корпоративные мнения определяют новые требования к возрасту, наиболее желательным "сферам приложения" социальной активности, профессионализму, образованию и т.п. То, что было наиболее важным на первом этапе формирования отечественного бизнеса - "связи" (пропуск, поддержка, редистрибуция) и во всех рыночных обществах на любых этапах развития ценится дорого, теперь неизбежно дополняется реализацией потребности в профессионализме, и чем менее дефицитными становятся соответствующие рынки, тем больше спрос на специалистов высокой квалификации, потому что конкуренцию "шапками не закидаешь".

Изменение общественных ценностей и стереотипов сдвигает структурные "точки сборки", запуская цикл "лишний". При этом меняется экономическая диспозиция, которая отчасти связана с материальной структурой производства, отчасти вызвана технологическими причинами, отчасти нарушением системы связей, отчасти другими социальными факторами, которые являются результатами внеэкономической логики воздействий. В современной России развиваются абсолютная, скрытая и технологическая безработица, особенно сильно затрагивающая женщин и молодежь. И даже если не касаться рассмотрения этих экстремальных негативных проявлений экономической стратификации, можно отметить деградацию экономических позиций и статуса больших общественных групп.

Специальные исследования (напр. "Доходы работающего населения России". 1994) показали "снижение притязаний россиян к социально приемлемому, или "достаточному", уровню благосостояния" в то время как их содержательные представления о "таких явлениях, как прожиточный минимум и "нормальный" способ жизни, если и изменяются, то очень медленно". При этом отмечается, что представления различных групп населения о значениях "нормального душевого дохода" сглаживаются. Это можно трактовать как психологическую адаптацию к ухудшению жизни, "утрату надежд на ее улучшение и снижение социальных притязаний", что подтверждается результатами других социологических исследований. Специальный анализ ВЦИОМ показал, что "по данным мониторинга, средний душевой доход россиян в 1993 г. составлял лишь 44% называемого ими "прожиточного минимума". Было выявлено отсутствие существенных расхождений между личным и семейным статусами опрошенных. При этом общий вывод исследования зафиксировал сложившуюся экономическую стратификацию следующим образом: "Как видим, шестая часть работников вместе со своими семьями прозябает на уровне нищеты, не имея возможности полностью обеспечить даже свои базовые потребности. Треть живет в бедности, с трудом воспроизводя собственную рабочую силу и обеспечивая детей. От четверти до трети работников (27%) находятся на мягкой ступени бедности, которую мы называем нуждаемостью. Хотя сведение концов с концами стоит им немалых усилий, как правило, оно все-таки удается. Еще одна шестая работников живет в относительном достатке, полностью удовлетворяя свои разумные нужды, но не позволяя себе роскоши и не делая больших накоплений. Наконец, одного из четырнадцати работников можно назвать состоятельным человеком, который имеет достаточно средств для удовлетворения достаточно развитых потребностей, равно как и немалые накопления, инвестиции, а нередко и собственный бизнес".

Помимо макрорегуляторов социальной мобильности действуют и специфические авторегуляторы перемещений на микроуровне. Цикл "предел некомпетентности" связан с механизмами самоограничения и выработки ресурсов социального продвижения по определенным "каналам". Здесь срабатывают стратегические или тактические сбои, связанные с неадекватной оценкой возможного и желательного в реализации осознанной социальной динамики. Исчерпание основного социального ресурса заставляет людей и целые общности менять социальную траекторию, и, как правило, приводит к маргинализации групп со всеми вытекающими последствиями "распада" и нового "встраивания".

Модель стратификационного цикла "переливы капитала" описывает изменения социальной конъюнктуры в разных сферах общественной конкуренции и в разных каналах мобильности. Как правило, функциональная востребованность создает социальные "вихри" или "водовороты", затягивающие значительные массы людей в дефицитные профессиональные или специальные области (армию, производство, политику и др.). Этот процесс обеспечивается как насильственным регулированием, так и созданием системы стимулов для реализации соответствующего социального выбора. Модель действует как в стабильные, так и в переломные социальные эпохи (советизация Российской империи, индустриализация, война, целина, НТР, политический передел "перестройки", рыночная трансформация экономики) - любая ситуация "структурного дефицита" мобилизует механизмы выбора, как детерминированного, так и относительно свободного.

Баланс восходящей и нисходящей "достигательной" мобильности в современном обществе может быть описан как цикл "скользкие подъемники", поскольку динамика требует определенных социальных вложений и риска в каждый момент улучшения позиции. Как правило (конечно, имеющее исключения), статусное продвижение является результатом значительных затрат энергии и виртуозного использования социальных технологий. Даже такой частный микросоциальный акт, как найм на работу требует от претендента целого произведения коммуникативного искусства. Впрочем, результаты социального взаимодействия в нашем опосредованном, деперсонифицированном, символическом мире больше зависят от маркетинговых мероприятий (презентации, имиджа, демонстрации), нежели от конструктивных функциональных возможностей самого контакта. Смещение социальных позиций вверх требует высокой чуткости к изменениям правил и стилистики "игры", поскольку каждая общность и страта имеет свои особые эмерджентные (системные) свойства, свои оборонные механизмы, свои ритуалы приема новых членов. Очень часто соблюдение культурных норм другой страты для вновь прибывших оказывается непосильной нагрузкой к достижению приоритетной социальной цели, и это вызывает такой же личностный кризис, как статусное неприятие по достижению высокой ранговой позиции. Даже в рамках отдельной судьбы это приводит к социальным трагедиям, связанным с понижательной мобильностью. В России, правда, еще в совсем недавние времена легче было спиться и провороваться, чем разориться, тем не менее это стало уделом огромного числа людей с комплексами социальной вины или нереализованности. Как и физический подъем, социальный связан с преодолением сопротивления среды и действием силы "тяготения"; и здесь, и там траектория пути наименьшего сопротивления ведет вниз. Растрата потенциала, потеря энергии, утеря цели, ошибки в освоении социальных правил наряду с внешними метаструктурными изменениями приводят к высокой понижательной мобильности. "Наверх" стремятся все, приближаются к нему немногие, "вниз" не хочет никто, попадают целые массы. Этот социальный маятник напоминает модель вечного двигателя, однако амплитуда его динамических колебаний в ту и в другую сторону не всегда достаточно свободна, в закрытых обществах ограничиваясь пределами слоя, касты, класса. В современном обществе, где основным идентификационным и стратообразующим признаком становится профессиональная принадлежность, траектории понижательной мобильности довольно своеобразны. Это относится и к России. Лишь ограниченное количество специалистов уходило (и уходит) "в рабочие", сами рабочие очень редко переезжают трудиться в села, академики уже в брежневские времена не любили перебирать картошку - в общем, социальная деградация либо выбивает из профессиональной среды совсем (в безработные, в люмпен), либо проявляется в профессиональном же проституировании.

Еще одна актуальная для Российского общества модель флуктуационной мобильности "рядом с лифтом" - подчеркивает корпоративный, свояческий и земляческий принцип групповых социальных перемещений, которые очень характерны и для микроуровня. Уже описанный механизм "лова сетью", а также "гонка за лидером", "паровоз" являются частными случаями формы такого рода социальной мобильности, когда перемещение отдельных членов потенциальной или реально уже сложившейся "команды" зависит от попадания на социальный эскалатор хотя бы одного члена. Он составляет мини-плацдарм в элите или просто в новом горизонте статусных позиций, и приобретает качество "группового капитала", поскольку он символически рассматривается членами группы как ресурс и поскольку его собственное закрепление в незнакомой среде во многом зависит от наличия группы поддержки, которую легче сколотить из своих, чем сагитировать пока еще чужих. То, что описывается как "кадровые перестановки", помогает доминантному носителю статуса повысить степень контроля за занятым социальным пространством, предсказуемость результатов социальных действий, управляемость ситуации в целом. Однако абсолютно все подкрепляющие позиции сделать подконтрольными нельзя уже в силу сложности самого "человеческого материала" - и это порождает скрытый, а иногда и явный, социальный конфликт. Многие из них описаны в классических исследованиях по бюрократии, номенклатуре, государственным аппаратам тоталитарных систем.

Пульсирующий режим социальных перемещений корпоративного толка обусловлен тем, что не только повышательные, но и понижательные групповые мобильности связаны с динамикой перемещений "лидера", занимающего наивысшую в группе статусную (соответственно, властную) позицию. Это не обязательный элемент, но очень характерный для современной российской политической жизни. В других государственных системах такая динамика - легитимизированный и формально закрепленный в демократических законах акт, в нашей же стране с неразвитой демократической культурой он неизбежно приобретает характер насильственности, нежелательности, морально-этической проблематичности. Зависимость огромных политических корпораций от судьбы своих лидеров делает их заложниками определенной политики, социальными временщиками, которые спешат получить дивиденды от властвования. Переходное российское общество в этом смысле оказывается на какой-то период не в самых надежных руках.
- Но вы сказали, что церемония символическая. Разве это не означает, что никого не убьют?

- Вовсе нет, что вы! На Омеге символы и символизируемая вещь практически одно и то же. Когда мы говорим Охота, то мы имеем в виду настоящую охоту. Иначе все выродится в показуху.

Р.Шекли "Цивилизация статуса"
V. СОЦИАЛЬНАЯ СИМВОЛИКА РАССЛОЕНИЯ
Человек в современном обществе выступает носителем большого числа социальных ролей и частных стратификационных статусов, которые нередко дезинтегрированы между собой. Предписанный статус противоречит достигнутому, разные роли складываются в функциональную дискомпозицию, ожидаемое ролевое поведение рассогласовано с реальным, формальные позиции - с неформальными, подсознательные ориентиры - с осознаваемыми, демонстрации - с интенциями, заявленные цели - с латентными стремлениями. Такой хаос в стандартах социального проявления отдельных людей и их общностей формирует бесконечно запутанный мир взаимодействий, который совершенно не поддавался бы никакой концептуализации и интерпретации, если бы не упорядочивающие "маркеры" общественного пространства. Они не столько раскрывают, сколько вуалируют параметры социальной действительности - и при этом парадоксальным образом систематизируют, стандартизируют и алгоритмизируют коммуникативное пространство общества. Спонтанное или программируемое проявление социальной индикации позволяет другим субъектам идентифицировать носителя данных социальных признаков, использовать в его отношении стандартные поведенческие реакции, а также часто провоцирует определенные оценки реальной диспозиции.

Поскольку люди действуют, исходя из своего понимания знаков социального пространства (при этом опираясь на общепринятые и личные, стандартные и оригинальные, подтвержденные и гипотетические представления), мир общественной символики опосредует практически все формы коммуникативного восприятия, собственно и являясь для людей миром их специфической действительности. Социокультурное производство, в котором каждая личность и сам социум предстают как специфический артефакт, в каждом своем акте содержит притязание на культурную легитимность. "То же самое, по крайней мере объективно (в том смысле, что никто не может отговориться незнанием культурного закона), происходит со всяким актом потребления, который объективно оказывается помещенным в поле применения правил, регулирующих культурные практики, если они хотят быть легитимными" (Бурдье П. Рынок символической продукции. 1993). Символ - "понимание" и признание - адекватный социальный ответ: таков алгоритм, культурный инвариант, делающий нашу актуальную жизненную среду более упорядоченной и предсказуемой.

"Коллективно организованные образцы символических кодов" объективно структурируют социальное пространство, интегрируя страты, кристаллизуя классы, порождая то, что в привычном смысле слова называется "обществом" (и в более сложной и уточненной трактовке "национальным архетипом"). Когда У.Л.Уорнер обобщал свое знаменитое исследование классовой системы ("Янки-сити"), он выделил нижнюю подгруппу слоя наиболее высокопоставленных, обеспеченных людей именно посредством описания социальных аксессуаров их общественного положения. "Многие из них лишь недавно разбогатели, кичились этим и стремились выставить напоказ свою роскошную одежду, шикарные драгоценности и автомобили" (Смелзер Н.Дж. Неравенство, стратификация и класс // Социология). Это очень подходящий способ описания соответствующей предэлитной экономической страты современного российского общества, причем каждый индикатор социальной символики точно совпадает. Конечно, здесь в значительной степени присутствуют социально-психологические мотивы: нужно подтвердить самим себе достижение новой позиции и притязания на статус, получить специфические "выигрыши" (поощрения) в виде признания, уважения, зависти, почтения, подчинения людей их прежнего "круга". По мере закрепления в элите осваивается новая культура и стиль, гипериндикация теряет социальный смысл. Именно маргинальность новых элит, как впрочем и новых слоев аутсайдеров, заставляет их представителей действовать в рамках сложившихся прежде символических стереотипов и смысловых ценностей, держаться традиционного для них знакового ряда; но процесс легитимизации статуса не столько связан с отграничением прежнего социального бытия, сколько с символической инициацией в новой общности. Иначе "представитель высшего класса не примет такого у себя дома".

В достаточно точном смысле символическая стилизация жизни отдельных общностей и страт отражает устойчивость соответствующей структуры общества. Определенная символика, выработанный язык социальной коммуникации, внутренняя культура (субкультура), очень корректно отграничивающая "своих" от "чужих" конструирует не только внутреннее, но и внешнее общественное пространство (отношений, связей с другими субъектами) - тем самым институционализирует страту. Российское общество, как известно, такими явлениями не богато, хотя мы обоснованно говорим о дифференцированной структуре современных элит, включающих "старую" и "новую" подобщности. Но и сложившиеся раньше общественные группы тоже имеют совсем небольшую историю, многие из них "искусственно формировались на правах престижных", а их статус "закреплялся особой атрибутикой - ношением специальной формы одежды и определенными привилегиями" (Комаров М.С. Социальная стратификация и социальная структура. 1992). Вебер начинает рассмотрение вопроса о гарантиях статусной стратификации с понятия "стиля жизни, который ожидается от тех, кто высказывает желание принадлежать к данному кругу людей. Связанные с этим стилем ожидания представляют собой ограничения "социального" общения..." (Вебер М. Основные понятия стратификации). Он строго определяет содержание термина "социальный статус" как реальные притязания на привилегии в отношении социального престижа, основанного на определенном образе жизни, формальном образовании, престиже рождения или профессии. Подобным образом подчеркивали фундаментальную значимость социальной символики, понимаемой достаточно широко, Т.Парсонс, Р.Мертон, П.Бурдье.
5.1. Встречают по одежке... и редко ошибаются
Сложившаяся в современном обществе сложная, n-мерная ролевая и статусная диспозиция актуализирует проблему социального различения, поскольку успешная коммуникация и осознанное поведение требуют узнавания субъектами друг друга. Только после этого вступают в силу ожидания и оценки, устанавливаются взаимоотношения. В свое время хиппи вызвали раздражение обывателей тем, что снизили параметры визуального восприятия одного из самых привычных социальных индикаторов - различения пола (длинные волосы, незаправленные рубашки и джинсы символизировали новую молодежную культуру, отрицавшую чопорность и ханжество буржуазного мира). Сегодня в России вишневые или зеленые (цвета игрального сукна) пиджаки и пальто - такая же непостижимая, но точная опознавательная индикация совладельцев мелкого и среднего бизнеса, как шестисотый мерседес - показатель принадлежности к экономической элите (в более чем миллионном по населению торговом и индустриальном центре, где я живу, таких машин зарегистрировано 25-30, а количество их по области не превышает сотни). Кроссовки, спортивный костюм, кожаная куртка; плащ, костюм цвета "мокрый асфальт", "дипломат"; вязаная шапочка, пальто, хозяйственная сумка-коляска выступают как униформы, некие символические коды, демонстрирующие окружающим людям социальное положение их владельцев и часто заранее говорят о сфере их деятельности. Многие социальные индикаторы можно вспринимать в буквальном смысле с "завязанными глазами" (а социолингвисты и этнометодологи реставрируют социальные структуры вообще заочно - по документам), поскольку жаргоны разных страт как бы закрепляют функциональные различия, а способы обращения сами по себе характеризуют оценку социальной диспозиции каждой из сторон (субъектов) коммуникации.

В каком-то смысле "всё повествует обо всём" - и, как правило, люди занимаются самомаркировкой охотно, чтобы "приманивать" тех, в ком потенциально заинтересованы, отпугивать "паразитов" и "конкурентов", мимикрировать, спасаясь от преследования "врагов", или, напротив, формировать отношения коменсализма, получая в виде вознаграждения то, что "перепадет" от их социальных покровителей.

Бурдье специально рассматривал вопрос о том, как "посредством свойств и их распределения социальный мир приходит, в самой своей объективности, к статусу символической системы, которая организуется по типу системы феноменов в соответствии с логикой различий... Социальное пространство и различия, которые проявляются в нем "спонтанно", стремятся функционировать символически как пространство стилей жизни или как ансамбль Stande, групп, характеризующихся различным стилем жизни" (Бурдье П. Социальное пространство и генезис классов. 1992). Прикладным аспектом этой проблемы является оценка статуса человека по определенным символическим индикаторам. Незнакомые люди судят друг о друге по первым впечатлениям, оценивая статусное положение по стандартным, сложившимся в их культуре ранговым шкалам. Смелзер в своем популярном лекционном курсе ссылается на бестселлер Дж.Моллой "Роль одежды в завоевании успеха" (1978) и на значимость номинации в научном мире, чтобы показать роль социальных символов и демонстраций в построении социальных отношений (конечно же, основанных на более или менее приблизительных оценках).

Символы социального положения и успеха, как и общая стилистика жизни разных страт в определенном смысле являются "дорожными знаками" мобильности, олицетворяющими правила социальной игры в "монополию": они столь же эффективно разрешают, запрещают и предупреждают социальные акции других субъектов, как непосредственное со- или противодействие. Способ распределения символических почестей М.Вебер называл "социальным порядком". Считая реальными сообществами не классы, а статусные группы, он и "статусную ситуацию" выводил не из экономики, а из детерминанты "социального оценивания почести", поскольку статус он понимал как "реальные притязания на... привилегии в отношении социального престижа" (то есть обоснованные амбиции, но не действительные вознаграждения). Он рассматривает статус не обыденно, не как внешнее признание занимаемой социальной позиции, а как корпоративный символ, который формируется постольку, "поскольку он не является индивидуально и социально иррелевантной имитацией другого стиля жизни, но представляет собой основанное на достигнутом согласии совместное действие закрытого типа". Иными словами, люди одного уровня, круга, занимающие сходную позицию, характеризуются общим образом жизни, а также согласованным кодексом поведения (М.Вебер. Основные понятия стратификации. 1992).

Статус, таким образом, есть символическое социальное принятие (потому что лично люди могут при этом враждовать или игнорировать друг друга) "своих" членами сообщества, группы. Внешнее символическое признание, престиж, является по Веберу индикатором страты, легитимизации ее социальной позиции и ее потенциальной или реально используемой монополии "особого рода". Вместе эти характеристики обеспечивают единство общности "в себе" и "для себя". И, поскольку это так, люди и их общности вынуждены держаться символического образа, соответствующего социогенной матрице образца, то есть использовать стандартные, узнаваемые другими людьми социальные маски - имидж.

Многочисленные социологические исследования в развитых индустриальных обществах уже пятьдесят лет назад показали, и подтверждают сейчас, что основой статусной идентификации в них является профессия. Ранжирование профессий в этом смысле осуществляется очень согласовано представителями самых разных профессиональных слоев. Профессия, как правило, достигаемая статусная позиция, что соответствует принципам открытого общества и свободно текущей мобильности.

Профессиональный статус складывается из двух моментов: полученного образования с его символическими оценками интеллектуальности и потенциальных возможностей (способностей) - дипломами, и собственно профессионализма как совокупности навыков, умений, технологий решения специальных проблем - профессиональной репутации. При этом престиж профессии может быть очень высок, например, врачи и юристы в обществах западного типа априорно считаются "миллионерами", и если заменить врачей на "банкиров", то эта характеристика окажется верна и для России, или, напротив, какие-то профессии могут котироваться в обществе достаточно низко, но статус будет создавать систему рангов внутри данной профессиональной группы и соответствующий социальный антураж профессиональной деятельности продемонстрирует движение этого статуса.

В нашем обществе происходят серьезные изменения социокультурного плана, и практически все страты переживают "ломку": меняется конфигурация и обычное символическое оформление тех или иных полей, трансформируется привычная социальная индикация, регулировавшая межгрупповые контакты. Образно говоря, взорваны порты социального причисления и рассыпаны вперемешку маркеры социального пространства. Поэтому подобранные и использованные флажки должны быть яркими (мерседесы, лампасы, на десерт - ананасы), привлекательными, а символическая "одежка" - непременно "на вырост". В этом, пожалуй, основные особенности современной российской социальной символики. Но главная, пожалуй, та, что связана с аскриптивно-достигательным статусом связей, группового патронажа, корпоративной протекции.

"Ты чей будешь?" - наверное, еще долго однородные социальные смыслы будут определять стержень социальной оценки. Знаки социальной принадлежности, вообще не безразличные в любых других культурах, у нас приобретают самодовлеющее значение. О.И.Шкаратан и Ю.Ю. Фигатнер в статье "Старые и новые хозяева России" рассматривают некоторые источники формирования финансовых капиталов в период "перестройки" и приходят к выводу, что протекционизм ЦК КПСС способствовал созданию крупнейших банковских и бизнес-корпораций. Большинство фирм первой рыночной волны создавалось отнюдь не на голом авантюризме и способностях неудовлетворенных профессионалов: простая, даже неэкономическая логика (хотя есть показатели многолетнего спада производства и достаточно бурного одновременного развития частного бизнеса) подсказывает, что один сегмент общего хозяйства должен будет развиваться во многом за счет ресурсов другого; а информация о ресурсах и переливы ресурсов - традиционная в России прерогатива власти, заинтересованные служители которой и стали "проводниками рынка", хотя и на свой лад.

В этом смысле партийно-номенклатурное прошлое символизирует определенную "причастность", групповые оценки которой разнятся в конкретных случаях, предполагает специфическую административную культуру и особый стиль "ведения дел", характерный социальный горизонт связей в структурах "старой" (но не прежней!) элиты, а также, как ни странно, отдельный пласт функционального развития - в первую очередь, производство с акционерной формой собственности, и особенно добывающие отрасли, а также аграрный сектор. "Комсомол" идет дальше своих недавних учителей, реализуя информационные и инновационные бизнес-проекты, обслуживание и посредническую, а также финансовую деятельность.

Интересно, что возраст тоже является индикатором меняющегося социального положения. Общество от совсем еще недавно господствовавшего концепта "выскочек" (поскольку статусный рост в стабильных профессиональных общностях традиционно тормозился) перешло к признанию возрастных привилегий молодежи (что, конечно, не снизило уровня ювентофобии в целом), поскольку в резко меняющейся общественной ситуации она легче осваивает новые социальные правила и имеет больше шансов получить от своего функционального риска определенные "прибыли" (или начать сначала). Если проанализировать возрастную структуру молодого российского бизнеса, то результаты прикладных исследований (см. "Россияне о предпринимательстве и предпринимателях", "Социальный портрет предпринимателя", "Социальный портрет мелкого и среднего предпринимательства в России" и др.) говорят о его относительной молодости: от 1/4 до 1/3 это люди моложе 30 лет, и 30-40% - в возрасте от 30 до 40 лет. Интересно, что эти исследования не только подразделяют формирующуюся экономическую элиту на "старую" и новую", подразумевая разницу в их ценностях и смыслах поддержки образцов нормативных действий, но и выявляют социокультурные волны текущего формирования слоя предпринимателей и коммерсантов, которые при небольшой возрастной разнице (5-7 лет) обладают различными ориентирами и ценностными мирами. Самые молодые более прагматичны, им не присущ интеллигентский флер предыдущих "волн", они обладают гораздо более низким образовательным уровнем и не стремятся к получению формального образования, "подучиваясь" по мере необходимости; среди них больше выходцев из рабочих (как считают в связи с этим исследователи, "представители низшего класса начинают нащупывать для себя новый канал социальной мобильности"). Однако до сих пор более 2/3 предпринимателей являются интеллигентами во втором поколении, а доля лиц с высшим образованием превышает 4/5. Около 10% имеют ученую степень или два высших образования (эта цифра получена в результате опроса подписчиков "Ъ-Дейли" и не репрезентативна, поскольку специальным исследованием ВЦИОМ подтверждено, что большинство читателей периодических изданий - образованные люди).

Структура частного бизнеса, выписанная не очень точно, все же говорит о смещении основного центра тяжести относительно традиционного производящего тела национальной экономики: около 35% заняты в сферах производства материальных благ и услуг, примерно 20% развивают интеллектуальное производство (информатика, наука, искусство), приближаются к 20% работающие преимущественно в сфере обслуживания, а также занимающиеся посреднической деятельностью, и более 7% - в финансовой сфере. Сфера профессиональной деятельности также влияет на статусные оценки бизнесменов, как и менеджеров, а также наемных работников. Прикладные социологические исследования показывают, что и в отраслевом разрезе (по данным налоговых инспекций наибольшая оплата в банковской сфере) и в разрезе собственности (наемные работники, менеджеры и директорат государственных предприятий значительно ниже удовлетворен условиями работы и оплаты, чем соответствующие категории работающих в частной, в т.ч. коллективной, или акционерной сфере) престиж профессий ранжируется весьма дифференцировано. Соответствующие символы социальной принадлежности: рабочая одежда, форма, знаки и значки, документы, льготы при передвижении и т.п. несут в себе соответствующие привилегии и ограничения, позволяя комплексно оценивать профессиональный статус отдельных людей и групп.

Российский бизнес, судя по результатам исследований, строят и развивают пока в основном непрофессионалы. Это серьезное отличие от устоявшихся рыночных обществ. Социальная индикация (выявление характерных черт) этого слоя и экспертами, и населением связана с "энергичностью, инициативностью, находчивостью" и организаторскими способностями, а вот "профессионализм и компетентность" отмечается при этом в два раза реже. Наверное, неслучайно многие предприниматели новой волны сочетают в одном лице функции собственника и менеджера своих кампаний, точнее, дело не только в степени развития бизнеса.

Символично, что выходцы из "теневого" бизнеса проявляют большую, чем "легалы", политическую активность и интерес к участию в политике. А значительная часть предпринимателей в целом постоянно и очень интенсивно пользуются в качестве "информационной подпитки" слухами (на это указали 30% опрошенных в процессе специальных исследований; см. СОЦИС-1995, №1).

Кстати, склонность пользоваться определенными каналами и типами социальных сообщений тоже можно отнести к разряду социальных индикаторов. Информационный бюллетень мониторинга ВЦИОМ опубликовал в начале 1994 года исследование о содержательных ориентациях и тематических предпочтениях аудиторий средств массовой информации, в котором обнаружились достаточно выраженные социальные (пол, возраст, образование) деления.

Отношение к слухам и их интерпретация показывает, кого субъект воспринимает как "чужих" и к кому он относится как к "своим", делясь тайной информацией о том, структурно запредельном, социальном мире. "Для массового сознания чужие - это те, кто выше, в плане ли социальном (власть, начальство и т.п.) либо культурном ("звезды", чужаки и др.). И, стало быть, мир слухов - это образы иерархии, спроецированные на экран "уравнительного" сознания. Впрочем,... возможно и переворачивание иерархии - самоопределение от противного: тогда предметом слуха становится "низший", вернее - демонстративно низвергаемый... Структура сознания при этом та же" (Дубинин Б.В., Толстых А.В. Феноменальный мир слухов. 1995).

Модернизация России как вестернизация общества вносит в символический мир социальной презентации новую моду - "иностранные наименования чиновничьих должностей и бюрократических учреждений..., дорогие магазины, ночные клубы, казино и рестораны..." (Рукавишников В.О. Социологические аспекты модернизации России... 1995). Имя, звание и чин - не важно, "на слух" или на визитке - являются той основой социальных интерпретаций относительно субъекта и структуры предстоящей коммуникации, которую можно рассматривать как априорную и притом перманентную установку. Принадлежность к учреждению, клиентуре, клубной среде также является для других значимой социальной подсказкой, говорящей о возможностях людей развивать и поддерживать свой "интерес к культурным событиям", "позволять себе дорогие развлечения" (Н.Смелзер). Недавно выступая по телевизору, спикер французского парламента г-н Сагэн сказал, что футбольный матч - это единственное место, демократично собирающее представителей всех слоев общества; все остальные формы досуга люди проводят преимущественно среди представителей своего общественного горизонта.

В современном российском обществе по многим причинам: потому, что открылись новые каналы социальной мобильности, и поскольку появился доступ к новым ресурсам, и в силу общей маргинальной нервозности - стал проявляться феномен
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации