Гумплович Л. Основания социологии - файл n1.doc

Гумплович Л. Основания социологии
скачать (338 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc338kb.03.11.2012 09:54скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5
Гумплович Л.

Основания социологии

1899

Основания социологии

Индивид и социально-психологические явления

1. Индивидуализм и коллективизм

Понимание социальных явлений до сих пор колеблется между двумя крайностями: индивидуализмом и его противоположным полюсом - коллективизмом.

Как попытка объяснения "социального мира", так и характер требований, предъявленных организации последнего, признают своим исходным моментом или индивида или "человечество", и всякие различия, партийные несогласия в области социальных наук и борьбы всегда и везде находятся между этими двумя крайностями - индивидом и человечеством. Третьей точки зрения не было, теория, по крайней мере, не избрала и не заметила среднего пути.

В то время, как одни выставляли эгоизм и личные интересы источником всего социального развития, единственным стимулом всех человеческих поступков (сми-тианизм, материалистическая философия), другие указывали на факты самопожертвования и преданности отдельных лиц в отношении к обществу и противопоставляли эгоизму и личным интересам "любовь к ближним", "альтруизм". В то время, как одни все социальные явления старались объяснить и вывести из природы индивида, другие указывали на "общежитие", на "общество", на "человечество", стремясь его природой и закономерным развитием объяснить все социальные явления (статистики).

И те, и другие игнорировали то, что находится между этими крайностями, игнорировали фактическую действительность, которая только и может быть истинной.

Источником наших действий и стимулом их являются и эгоизм, и чувство симпатии или, вернее, не являются ни эгоизм, ни чувство симпатии, так как ни один из этих моментов не служит единственным источником, ни один из них не имеет того значения, какое приписывается им различными авторами. Но стоит прибавить к каждому из этих двух слов прилагательное "общественный" - не в смысле абстрактного целого, а в смысле определенного социального сингенетического союза - и мы найдем тот средний путь, который просмотрели до сих пор все социальные философские системы. Не личный эгоизм является стимулом социального развития, а эгоизм общественный, не преданность к коллективному целому, не любовь к "ближнему" в ее широком универсальном смысле христианской теории, не симпатия к "человечеству", а социальная симпатия, готовая на жертву и полная любви преданность к естественному социальному общению. Человек не так плох, как его рисует грубый материализм, но не столь великодушен, как этого тщетно требует христианская доктрина: он не черт, не ангел - он только человек. Он прикован к обществу естественными узами кровного родства, нравов, образа мыслей, и его эгоизм является общественным, его симпатия - общественной. Требовать от него более, чем общественной симпатии - значит требовать от него неестественного, сверхчеловеческого, считать его способным на эгоизм более, чем общественный - значит быть к нему несправедливым. В общественном эгоизме заключена общественная симпатия, а общественная симпатия есть общественный эгоизм. Мы называем совокупность этих обоих чувств сингенизмом (syngenismus) и в ней находим стимул всего социального развития и вместе с тем ключ к его пониманию.

Те, которые весь социальный мир рассматривают лишь с точки зрения индивида, выводят из индивида и относят на его счет все развитие, те, которые смотрят на индивида и его развитие как на высшую, единственную цель всех социальных явлений - те хотят все зло и все несчастья социального мира излечить освобождением индивида, провозглашением его прав 1 .

На такой точке зрения стоит доктринерский либерализм. Согласно этой доктрине, каждый отдельный человек как индивид, должен быть щедро одарен всевозможными правами, каждому индивиду должны принадлежать все, без исключения, права "наиболее привилегированных индивидов" - и тогда все пойдет хорошо на земле. Такой опыт многократно был сделан в Европе и всегда приводил к неудаче. Почему? Потому что все эти права индивиду ничуть не помогли, и всякий раз, когда он, опираясь на эти права, бросался вперед, он разбивал себе череп о твердые стены общественных учреждений. А этих стен индивидуализм не мог разрушить, как бы громко он ни провозглашал принципы индивидуальной свободы.

С другой точки зрения подходит к делу коллективизм в своих различных проявлениях (социализм, коммунизм и т.п.). Задача, по его мнению, разрешается созданием, по возможности, больших коллективных общностей. Общность должна работать для индивида, индивид становится под защиту общности, последняя должна освободить индивида от всех забот и тревог, сообща трудиться и не только контролировать и направлять индивида, но и кормить его.

К сожалению, еще никогда не были произведены соответствующие такому тезису законодательные опыты, иначе оказалось бы, что такая предусмотрительная и попечительная общность является такой же утопией, как и свободный самоопределяющийся индивид.

Истина в том, что социальный мир с самого начала всегда и повсюду движется только группами, группами приступает к деятельности, группами борется и стремится вперед и что мудрое законодательство считается с действительностью и должно уважать эти фактические отношения, и, не закрывая перед ними глаз, подобно "конституционалистам", не должно и подобно коллективистам (социалистам и коммунистам) надеяться на возможность их изменения. В гармоническом взаимодействии социальных групп лежит единственно возможное решение социальных вопросов, насколько оно вообще возможно.

2. Индивид и его социальная группа

Величайшая ошибка индивидуальной психологии заключается в предположении, будто мыслит человек. Вследствие этой ошибки в индивиде вечно ищут источник мышления, вечно ищут, почему он мыслит так, а не иначе, причем богословы и наивные философы стараются разъяснить и даже преподать советы, как человеку следует мыслить. Здесь целая сеть ошибок. Во-первых, в человеке мыслит совсем не он, но его социальная группа, источник его мыслей лежит не в нем, но в социальной среде, в которой он живет, в социальной атмосфере, которой он Дышит, он может мыслить, только так, как необходимо его заставляют концентрирующиеся в его мозгу влияния окружающей его социальной среды. Подобно тому, как в механике и оптике, по известному нам закону, угол падения равен углу отражения, точно так же и в духовной сфере каждому углу падения духовного луча в наш мозг соответствует известный угол отражения наших воззрений, наших мыслей, являющихся точно необходимым результатом духовных влияний, внедренных в нас с самого детства.

Индивид при этом играет только роль призмы, которая воспринимает извне лучи и, преломив их по известным законам, отражает их в известном направлении и с известной окраской.

Впрочем, и до сих пор в философии и психологии говорилось о влиянии окружающей обстановки на духовное образование человека, но это влияние считалось лишь вторичным моментом. В действительности, однако, социальная среда, в которой индивид является на свет, в которой он дышит, живет и действует, должна быть признана основным и важнейшим началом, к этому окружающему элементу индивид с детства до самого зрелого возраста относится более или менее восприимчиво, и в зрелом возрасте только зрелому уму удается эмансипироваться от этой духовной среды настолько, чтобы впредь самостоятельно мыслить, вполне же никто не может отрешиться от своей среды потому, что все формы мыслей, все органы мышления, все средства дальнейшего образования созданы тою же средой, насквозь проникнуты ею. Поэтому, если даже и предположить, что возраст восприятия у совершенно зрелого и самостоятельного человека закончен, однако, следует усомниться в том, может ли самый передовой и оригинальный философ отделиться настолько от наследственной почвы мышления, чтобы достигнуть освобождения от привитых ему форм и органов мышления и самостоятельно создать вместо них свои собственные органы и формы.

Бросим взгляд на жизнь обыкновенного "среднего человека" и посмотрим, как создается его духовная организация! Поведение его воспитателей и воспитательниц образуют в нем первые нравственные понятия и взгляды. А первые учителя, приставленные к нему! Похвала и порицание, награда и наказание, надежды, возбуждаемые в нем, нагоняемый на него страх - все это составные элементы, из которых образуются его первые воззрения, его дух. Незаметным образом маленький житель мира является перед нами в виде верного слепка духовных свойств своей "семьи", если употребить это слово в самом широком смысле римской familia. Форма его детского духа точь-в-точь соответствует многосторонней модели, в которую он был вылит, носит на себе ясный отпечаток той формы, в которую он был заключен.

Подготовленный таким образом, юный индивид вступает в "мир", образуемый его сверстниками и товарищами, существами, отлитыми, в большинстве случаев, по той же форме. Их взгляды большей частью тождественны. Им привили одинаковое уважение ко всем категориям вещей и лиц, одинаковую ненависть и презрение к другим. Во всем, до чувства вкуса к пище и питью включительно, они получили одинаковое направление, они подобны часам, которые идут так, как их поставили и завели. Но в таком случае разве мыслит, чувствует, имеет вкус индивид? Нет! Не индивид, а социальная группа; каждый новый индивид выражает мысли и чувства, вкусы и взгляды, намерения и цели своей социальной группы. Поэтому один индивид похож на другого: как пели старые птицы, так щебечут и птенцы.

И как определить, что соединилось в духе этого юного индивида, что конденсировалось в его мозгу как осадок духовной жизни давно отживших поколений?

Здесь и тысячелетний опыт, давным-давно передающийся из поколения в поколение в виде готовых воззрений и представлений, и исторические и доисторические судьбы с их духовными результатами в характере и наклонностях, с формами мышления и образом мыслей, и старинные симпатии, предрассудки и предубеждения, - все это концентрируется в мозгу "свободного" индивида как миллионы лучей в точке преломления, все это живет в нем как мысль, все это вложено в него как чувство — как мысль и чувство, которые толпой приписываются ему самому, которые в глазах толпы являются его заслугой или виной. Громадное большинство людей не освобождается вовсе от указанных выше категоричных определений, создающих человеческий дух; в течение всей своей жизни они руководствуются образующими впечатлениями детства и юных лет. Только ничтожное меньшинство продолжает еще "образование" ума (в более широком смысле слова), воспринимая при случае духовные впечатления и влияние извне, независимо от своей социальной группы. И как преувеличивают значение и результат этого "духовного образования" посредством культурных сокровищ нации, классической древности и т.д.! Как ничтожно, в сущности, это образование, в сравнении с тем прирожденным и полученным от воспитания образованием, в котором выражается дух социальной группы!

Если непредубежденно рассмотреть факты, нельзя не убедится в том, что все это "образование", образование наших школ едва ли способны победить это духовное наследие, которое является частью всякого индивида; в глубину души от всего этого позднейшего образования проникает лишь то, что находит в ней для себя благодатную почву.

В самом деле, что дает большинству так называемых образованных людей, докторов, учителей, чиновников и т.д., что дает им это "образование", приобретенное в школах и вне школ? Немного "знания" и ничего больше! Но разве знания -мышление? Разве знание - чувство? К чему знание, если оно не может изменить мышление? Если оно не может оказать никакого влияния на чувство? А этого сделать оно не в силах.

Отсюда — печальный факт существования людей, которые, благодаря своим ничтожным знаниям, тем легче могут скрыть от мира пошлость своего образа мыслей, прирожденную им низость, - людей, которые своей крупицей "знания" только маскирует грубость своих чувств, только скрывают под мишурным плащом "образования" прирожденную животность своей природы. Если даже и признать справедливым положение Бокля, которое он старается доказать в своем огромном труде, положение, что знание, и только знание, улучшает народы и человечество, то все-таки, прежде всего, должна улучшаться масса или, по меньшей мере, группа, и только группа может облагородить индивида.

Только знание массы, социальной среды улучшает индивида, индивидуальное же знание является для самого индивида слишком поздно для того, чтобы преобразить его, вступая в мир, индивид уже готов, как отчеканненая монета, и приобретенное им знание не может больше изменить его существа. В самом деле, что может изменить знание в зрелом юноше, который связан узами общих интересов со своей семьей, своим классом, своей социальной группой, к которому мир, т.е. другие социальные группы, относятся, как каждому из членов его сингенетического круга, и который уже поэтому свою часто недобровольную солидарность с этим кругом считает естественной и необходимой. Он может знать все, что ему угодно, но он является только тем, что уже раньше сделала из него его социальная среда, он ведет себя сообразно с тем, как действовали на него разнообразные социальные элементы, с которыми он сталкивался. Конечно, бывают случаи, когда отдельные, изолированные индивиды поглощаются чуждыми им социальными группами и, так сказать, в них тонут, или когда отдельные индивиды, насильственно вырванные из своей собственной социальной среды, присоединяются к чужим группам и растворяются в них со всей своей волей и стремлениями, причем происходит полный Процесс перерождения их существа, но такие редкие исключения только подтверждают правило.

Судьба юноши определяет положение взрослого мужа. В зрелом возрасте он необходимо является тем, чем был в юности. И вот наступает тяжелая борьба интересов, т.е. борьба с теми сильными течениями практической жизни, которых индивид не может назвать и создать, но которые бросают его туда и сюда, по которым он должен плыть, если не хочет потонуть. Есть ли здесь для него выбор?

Он попадает в течения, которые отбрасывают его назад. Никакое знание ему не поможет - он должен бороться с ним. Если он не хочет погибнуть, он должен плыть по течению, которое его теперь несет, - и все его "свободное" действие состоит только в том, чтобы по возможности удержаться на поверхности несущего его благоприятного течения, уклоняясь в сторону от встречных волн. Быть переброшенным в другой поток, изменить свой курс - дело случая, результат какого-нибудь стихийного события, но отнюдь не свободного выбора.

Жизненная борьба, конечно, приводит индивида к самосознанию, он приобретает способность обозреть все поле битвы, получает свое собственное знание, а не присваивает себе одно только чужое, как было до сих пор; это собственное знание могло бы изменить индивида в самом корне, могло бы, пожалуй, повлиять на его поведение, но он уже достиг предела своей деятельности, снова начать жизнь для него невозможно. Теперь он постиг тайну: он знает, чем он был, и в то же время должен сойти со сцены, собственное знание есть его единственное счастье... или, вернее, несчастье.

Между колыбелью и могилой тянется нить, которая нигде не может быть ни разорвана, ни соткана вновь, тянется цепь, каждое кольцо которой приковано к предыдущему, человек по своему свободному выбору в силах лишь порвать ее насильно, но не сковать опять, он имеет возможность по своему собственному произволу умереть, но не может родиться вновь. Да и само решение умереть должно быть обусловлено всей его прежней жизнью.

Вера в свободу человека, в его свободные действия всецело коренится во взгляде, будто действия человека есть продукт его мыслей, а эти последние находятся в полной власти индивида, составляют его исключительную собственность. Последнее - ошибка. Человек так же мало рождает сам себя духовно, как и физически. Его мысли, его дух есть создание его социальной среды, социального элемента, в котором он рождается, в котором живет и действует.

Не признающие последнего и не желающие верить в столь всемогущее влияние социальной среды будут гораздо уступчивее, если они вдумаются в тот факт, что социальная среда, в которой вращается индивид, оказывает несомненнейшее влияние не только на его дух, но (что, конечно, не замечательнее) и на физический тип, на его физиономию. Этот факт хорошо известен физиономистам и слишком очевиден, чтобы встретить серьезное возражение. Кто не узнает среди сотни лиц различных национальностей - англичанина, француза, итальянца, северного и южного немца! Трудно точно выразить, почему мы их узнаем, на это способен лишь карандаш живописца. Но мы узнаем Джона Буля, мы узнаем "гордого шваба", мы узнаем галантного, живого француза и даже парижанина, мы узнаем итальянца и т.д.

Кто не замечал, что продолжительное пребывание в течение годов или десятков лет среди известного народа с выраженным культурным типом ассимилирует с этим народом всякого иностранца в его внешнем виде и внешнем поведении.

Разве не делается истым Джоном Булем немец, проживающий в Англии десятки лет? Или кто не замечал на всех европейцах поразительно ориентализирующей силы жизни на Востоке? Мы знали поляка, отпрыска старопольской фамилии, внешний вид которого после долгого пребывания в Турции принял тип восточного человека. Нужны ли, однако, дальнейшие примеры: человек без достаточного опыта в этом отношении никогда не поймет их и не поверит нам, а у кого в этом отношении есть хоть малейшая опытность, то, конечно, сразу согласится с нами.

Только к этим последним и обращаемся мы с логическими доводами. Раз что-нибудь оказывает влияние на более сильное, то более слабое тем скорее уступит этому влиянию: влияние социального элемента, которое может изменить даже физический тип человека, конечно еще раньше преобразовало дух индивида, оказало давление на мысли и взгляды, на чувства и настроения его - давление, которое затем проявилось во всем внешнем habitus(e), так как этот последний есть не что иное, как выражение духовного человека, зеркало, в котором мы видим отражение его души. Правда, человеческий язык никогда не будет обладать той точностью, наши мысли никогда не достигнут той ясности, чтобы мы были в силах выразить то, что мы наблюдаем и считаем за специфическую особенность этих различных типов. Здесь нам может помочь лишь карандаш художника, и он это делает лишь в иллюстрированных юмористических журналах. Мы можем констатировать лишь тот факт, что существует нечто, благодаря чему мы узнаем представителей различных наций, народов, социальных групп и т.д., и что это нечто переносится на индивидов посредством социального влияния. Ясно и то, что это нечто приобретается благодаря влиянию социальной среды, независимо от происхождения и подданства, наконец, что это влияние, очевидно, гораздо быстрее проникает и легче изменяет в человеке духовный элемент, чем физический, - и тем не менее при продолжительном действии воздействует и на последний, т.е. физический элемент.

Говоря о влиянии социальной среды на индивидов, принадлежащих к нему, мы должны упомянуть так же и о том, что характер социальной группы образуется при помощи этого постоянного ассимилирующего воздействия целого на его составные части. Представители одной нации отличаются от представителей другой отнюдь не физиономией, цветом, пропорциональностью частей тела и т.д., ко всему этому наш глаз без научно изощренной наблюдательности и без научных аппаратов совсем не чувствителен и не восприимчив. При взгляде на представителей разных национальностей нас поражает всегда только тот тип, то невыразимое, неопределенное нечто, которое является результатом социального влияния, т.е. влияния социальной среды.

В высшей степени важно усвоить себе все значение этого факта, так как он указывает нам, что характер социальной группы является гораздо менее результатом ее физических, чем духовных качеств. Одним словом, физиогномический характер, тип народа или социальной группы ни в коем случае не является антропологическим, но исключительно социальным фактом. В этом, с одной стороны, объяснение того факта, что чуждая личность, попавшая в такую группу, воспринимает ее тип, а с другой — доказательство того, что такое превращение личности под влиянием группы должно быть рассматриваемо только как социальное и социологическое явление, дело здесь не в чем ином, как только в социальном и социологическом факте.

Будь этот тип фактом антропологическим - такое превращение личности, такое зссимилирование ее со средой было бы невозможно и немыслимо.

После того, как мы констатировали, таким образом, факт влияния социальной среды на индивида, нам остается еще больше исследовать сущность этого социального явления, этого социального фактора воздействия. Перед нами возникает следующий вопрос: в чем, если не в антропологических моментах, состоит тот социальный тип который отличает одну группу от другой и благодаря которому неизбежно ассимилируется личность, попавшая под ее влияние?

Сказанное нами выше уже доказывает, что мы не считаем возможным какой-либо точный ответ, все, что мы можем сказать, заключается в следующем. Между всякой мыслью, всяким стремлением и соответствующим действием человека лежит его физическая природа (die Phisis). To, что сильные мысли и стремления выражаются в этой природе, во внешности человека, это мы знаем по таким сильным проявлениям, как гнев и радость, боль и отчаяние, так как мы ясно видим их ежедневно и ежечасно и так как здесь следствие наступает непосредственно вслед за причиной. Но естественное действие, истинное и физически существующее, поскольку мы в состоянии его наблюдать, конечно, точно так же истинно и фактически существует в тех случаях, когда наш глаз не способен его подметить. Если внутренний мотив, идея, стремление оказывают влияние на нашу внешность, на наше тело, движение и выражение лица, то они оказывают такое же влияние и в тех тончайших, незаметных случаях, когда благодаря несовершенству наших чувств мы не в состоянии его уловить. Мы начинаем подмечать результаты этих влияний только с того времени, когда благодаря многократным их повторениям они выступают уже перед нами в готовом типе.

Теперь все дело только в том, чтобы точнее определить эти воздействующие моменты. Мы сказали, что идея и стремления создают тип, теперь спрашивается: что создает идеи и стремления? Мы отвечаем на это: жизнь и, именно, социальная жизнь. И подобно тому, как жизнь слагается различно в различных климатах и странах, среди людей различных рас и различного этнического состава, точно так же различны и их идеи, следовательно, их общие воззрения, их стремления, - то отсюда возникает известное различие в типе представителей одного и того же народа, в различные, следующие одна за другой, эпохи.

3. Влияние экономического положения на индивида

Установив, что социальная жизнь создает идеи и воззрения, мы можем теперь развить этот тезис несколько подробнее.

Экономическое положение непосредственно побуждает индивида к деятельности, принуждает его к известному образу жизни и будит в нем связанные с этим последним идеи и воззрения. Нам известно, что несмотря на самую разнообразную группировку всевозможных обществ, во всех государственных организациях существует три больших общественных класса, отличающихся друг от друга своим экономическим положением, а именно: класс дворян, среднее сословие торговцев и ремесленников, крестьянское сословие. Каждый из этих социальных классов воспитывает своих членов совершенно особым образом, приучает их к кругу своих воззрений, нравов, правовых привычек и норм и заставляет их, путем определения их профессии, идти в собственных интересах по тому пути, по которому идет социальный класс как целое.

Таким образом, член сословия дворян привыкает господствовать и повелевать, заставлять других, как водится, заботиться о его жизненных удобствах, отсюда, само собой, возникает более высокое мнение о своей личности, отсюда - гордая осанка, третирование других людей и тысячи других характерных черт, свойственных аристократам всех времен и стран, независимо от народности, национальности, религии, расы и индивидуальных отличий.

В противоположность крестьянское сословие и сословие рабов всех стран и народов питает глубокую, затаенную ненависть, которую оно унаследовало от целых поколений, которая обуздается лишь сознанием духовной приниженности и которая разражается со всей дикостью варварских орд, раз представится тому случай.

Кто не знает, кто не слыхал о всеобщем глубоком недоверии, которое крестьянин питает к "барину" и которое не в состоянии искоренить никакая убедительность красноречия, никакая доброта, никакая обходительность? С тупым упорством крестьянское сословие замыкается в самом себе, отгораживается от высших сословий, которые, впрочем и ему не открывают своих дверей; привычным ухом не размышляя, слушает он утешение религии, и вину во всех бедствиях приписывает своим господам; но привычка и наследственные воззрения научили его спокойно сносить его тяжелый жребий, что облегчается и внедренным в него чувство уважения к более сильным; однако все эти моменты, взятые все вместе, конечно не заставили бы подчиниться государственному порядку, если бы этот последил не поддерживался рукой государственной власти.

Всякий член среднего сословия воспитывается в традициях "барыша": торговля, ремесло и получаемая от них прибыль с колыбели носятся перед ним как идеал, с видит перед собой массу примеров нажитого богатства. Добиться удачи – это идея которой не знает крестьянин, идея, редко привлекающая дворянина, — эта идея является главной целью всякого индивида, принадлежащего к среднему сословиию. Он уже рано убеждается, что искусная работа и изобретательность ведут к это цели: все его мышление работает в этом направлении.

Крестьянин, прикованный к земле законом или силой отношений, только редких случаях может мечтать об осгавлении наследственного занятия, по общем правилу, он не может даже понять такой мысли. В такое положение он поставлен законом и государственным порядком, которые настолько сильнее его, что ему не приходит даже в голову мысль против них восстать. Следствием такой неподвижности является более или менее узкий горизонт, не выходящий за пределы соседней деревни, и вот ему не остается никакой другой инициативы, как либо покориться и работать, приспособляясь к отношениям, либо возмутиться и страдать от нищеты и наказания.

Совсем другое дело гражданин! Торговля расширяет его горизонт, весь мир открыт для него, и с высоко парящими планами он выступает за пределы стеснительных рамок государственной жизни. Широкий горизонт и тесные рамки – что может быть при этом естественнее идеи пробить последние или их обойти? Горожанин именно и образует фермент социальной борьбы: он первый приводит движение глыбу, которая скатывается по наклонной поверхности социально жизни.

В такой атмосфере создаются жизненные взгляды горожанина, в такой атмосфере дают отпрыски и вырастают его идеи и убеждения. Самодовольному консерватизму господствующих классов духовно развитой горожанин противопоставляет свое вечное недовольство, и он же первый приводит в движение пассивный консерватизм "народа".

Дворянин, горожанин и крестьянин - таковы были бы три типа индивидов, если бы государство осталось при такой примитивной группировке общества, но мы знаем, как многообразно дифференцируются и усложняются общественные образования, как вместе с тем разнообразятся типы индивидов.

Невозможно научно исчерпать эту тему, так как изображать типичное призвано, конечно, только искусство, здесь социология должна уступить первенство художнику и писателю, изображающим социальную жизнь.

Мы дадим еще несколько разъяснений.

Господствующее сословие с прогрессом культуры и расширением государства переносит свои функции на особые органы и, таким образом, распадается на сословие бюрократов, военных и крупных земледельцев.

Каждая из этих групп имеет свои особые интересы, свое общее занятие и обусловленный этим одинаковый образ жизни. Различные способы и характер участия в государственном господстве обуславливаются этим делением высшего сословия на отдельные группы. Представьте только различие между генералом, который остается "солдатом" и видит свою (солдатскую) честь в том, чтоб исполнять приказы монарха даже против своих убеждений; министром, который видит свою (политическую) честь в том, чтоб из-за всякого факта, который ему не нравится, или, из-за несогласия во мнениях со своим монархом, подать в отставку; и наконец "большим барином", который охотно принимает от своего монарха приглашение на охоту, но вежливо отклоняет министерский портфель, чтобы не лишиться своей свободы.

Как различно складываются взгляды на жизненные задачи и принципы! Как различно складываются убеждения и воззрения даже в одном господствующем классе благодаря социальной дифференциации занятий!

Точно то же и в среднем классе! Как различно складывается миросозерцание и направление мыслей у ремесленника, купца или судовладельца! Да и между самими купцами создается совершенно различный дух в зависимости от того, что один сидит в своей лавке, другой ведет экспортную торговлю, третий играет на бирже. И заметьте, что таким образом влияют не индивидуальные, а социальные различия, социальная зависимость.

Как своеобразно должны складываться характер и взгляды - с одной стороны, у детей ремесленников, которые привыкли к непрерывной работе в семье, небольшому заработку и монотонности жизни мелкого промышленника, - с другой стороны, в кругу биржевиков с быстрым чередованием богатства и бедности, с вечными волнениями ажиотажа, с переменой счастья в биржевой игре, в которой удача зависит от изменчивых условий мировых событий.

А как многочисленны ученые профессии - врачей, адвокатов, судей, ученых, чиновников, техников, инженеров, - профессии, на которые опять-таки дифференцируется среднее сословие. Каждый из этих классов создает, так сказать, свой дух, т.е. каждый из них создает свойственную ему и окружающую его моральную атмосферу принципов, идей, воззрений, понятий, в этой атмосфере живут и дышат принадлежащие к нему индивиды, в ней рождается и воспитывается молодое поколение.

Как уже было сказано, бесконечное множество здесь возникающих типов недоступно науке: изображение этих типов - дело искусства, мы же пытаемся только выяснить, каким образом индивид, его мышление и поведение, его чувства и стремления создаются не в нем, но в его социальном кругу, каким образом все это создается отнюдь не свободно и не путем определения, а, так сказать, навязывается индивиду, незаметно для него самого.

Но если социология не может исчерпать бесконечного разнообразия типов, в которых она видит продукт социальной жизни и самых разнообразных агентов и влияний, то все-таки ее дело установить некоторые принципиальные моменты в этом процессе создания индивида группой.

Уже из сказанного до сих пор следует, что только моральные моменты и влияния ведут за собой ассимиляцию индивида с группой, группа образует индивида с его моральной стороны, выросши в ее моральной атмосфере, в мире ее идей, он из почвы извлекает свои жизненные соки. В этом процессе момент кровного происхождения, генеалогической связи не играет решающей роли. Если бы индивид довольно рано, не испытавши влияния своей группы, попал в чужую группу, был в ней воспитан и духовно обработан, как её собственный материал, то он ассимилировался бы с нею, как будто бы он был рожден в этой группе. Поэтому в то время как антропологи уверяют нас, что на свете больше нет ни одной расы, в то время как ежедневный опыт показывает нам разнообразнейшие антропологические типы в одних и тех же социальных классах и группах - сочлены всякой группы морально представляют один общий тип. Антропологическое разнообразие и моральное единство - есть характер каждого социального общества, и не только в ЕВРОПЕ, но и во всех частях света! Впечатление, производимое на нас моральным типом, так сильно, что перед ним совершенно исчезает более слабое впечатление от типа антропологического. Так как в человеке человеческое, т.е. интеллектуальное и моральное, интересует нас вообще живее, чем животное, то при взгляде человека у нас запечатлевается сильнее социальный тип, между тем как антропологический ускользает от нашего внимания. Поэтому всегда получается, что при наличности известных внешних отличий, как одежда, прическа и т.п., которые указывают на принадлежность к известной группе, мы в индивиде, прежде всего замечаем моральный тип этой группы, антропологического же типа мы замечаем или ошибаемся на его счет, если нас не поражают отличительные черты, слишком бьющие в глаза.
  1   2   3   4   5


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации