Курсовой проект - Софизм как особая форма постановки проблем - файл n1.doc

Курсовой проект - Софизм как особая форма постановки проблем
скачать (204 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc204kb.03.12.2012 21:57скачать

n1.doc


Министерство образования и науки Российской Федерации

КАЗАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
им. В.И.Ульянова-Ленина

Философский ФАКУЛЬТЕТ




Кафедра социальной философии и культурологии


Специальность: 020100 – философия

Специализация: социальная философия



КУРСОВАЯ РАБОТА

Софизм как особая форма постановки проблем

Студент I курса

Группа

"___" _________ 2009 г.
Научный руководитель

Кандидат философских наук, доцент кафедры социальной философии и культурологии
"___"_________ 2009 г. Г. Н. Степаненко

Казань – 2009


Содержание


  1. Введение 4

  2. Основная часть 6

    1. Предпосылки возникновения софизмов 6

    2. Вопрос софизма с точки зрения Аристотеля, Платона, Протагора 8

    3. Основные источники софизмов 9

    4. Анализ софизмов. Примеры 9

    5. Софизм как особая форма постановки проблем 21

  3. Заключение 24

  4. Список использованной литературы 25

1. Введение

В данной работе я рассматриваю вопрос софизма как особой формы постановки проблемы. Работа посвящена анализу деятельности софистов и собственно софизмам, которые многие исследователи, вслед за Ренаном называют «греческое чудо». В этой работе я привожу наглядные примеры, иллюстрирующие понятие «софизм», указываю предпосылки возникновения софизмов как таковых.

Движение софистов совпадает со временем возникновения и развития философии как теоретического способа освоения мира, когда уже осуществился переход к истинно научному способу получения знаний, идет процесс собрания разрозненных и разнообразных знаний воедино, рассматривая процесс познания с точки зрения его объективности, истинности, а со времен Аристотеля – научности, «духовная революция Античности» (В.С.Степин)

Я начинаю свое исследование довольно тривиально – с определения терминов «софизм» и «проблема»:

2. Основная часть
2.1. Предпосылки возникновения софизмов.

Из предпосылок возникновения софизма можно выделить такие причины, как:

Так как обычно вывод может быть выражен в силлогистической форме, то и всякий софизм может быть сведён к нарушению правил силлогизма. Наиболее типичными источниками логических софизмов являются следующие нарушения правил силлогизма:

  1. Вывод с отрицательной меньшей посылкой в первой фигуре: «Все люди суть разумные существа, жители планет не суть люди, следовательно, они не суть разумные существа»;

  2. Вывод с утвердительными посылками во второй фигуре: «Все, находящие эту женщину невинной, должны быть против наказания её; вы — против наказания её, значит, вы находите её невинной»;

  3. Вывод с общим заключением в третьей фигуре: «Закон Моисеев запрещал воровство, закон Моисеев потерял свою силу, следовательно, воровство не запрещено»;

  4. Особенно распространённая ошибка quaternio terminorum, то есть употребление среднего термина в большой и в меньшей посылке не в одинаковом значении: «Все металлы — простые тела, бронза — металл: бронза — простое тело» (здесь в меньшей посылке слово «металл» употреблено не в точном химическом значении слова, обозначая сплав металлов): отсюда в силлогизме получаются четыре термина.




Грамматические, терминологические и риторические источники софизмов выражаются

В устную речь математиками введены такие слова как «сумма», «произведение», «разность». Так 2 * 2 + 5 — сумма произведения два на два и пятерки, а 2 * (2 + 5) — удвоенная сумма двух и пяти.




Психологические причины софизмов бывают троякого рода: интеллектуальные, аффективные и волевые. Во всяком обмене мыслей предполагается взаимодействие между 2 лицами, читателем и автором или лектором и слушателем, или двумя спорящими. Убедительность софизма поэтому предполагает два фактора: ? — психические свойства одной и ? — другой из обменивающихся мыслями сторон. Правдоподобность софизма зависит от ловкости того, кто защищает его, и уступчивости оппонента, а эти свойства зависят от различных особенностей обеих индивидуальностей.


Интеллектуальные причины софизма заключаются в преобладании в уме лица, поддающегося софизму, ассоциаций по смежности над ассоциациями по сходству, в отсутствии развития способности управлять вниманием, активно мыслить, в слабой памяти, непривычке к точному словоупотреблению, бедности фактических знаний по данному предмету, лености в мышлении (ignava ratio) и т. п. Обратные качества, разумеется, являются наиболее выгодными для лица, защищающего софизм.


Сюда относятся трусость в мышлении — боязнь опасных практических последствий, вытекающих от принятия известного положения; надежда найти факты, подтверждающие ценные для нас взгляды, побуждающая нас видеть эти факты там, где их нет, любовь и ненависть, прочно ассоциировавшиеся с известными представлениями, и т.д. Желающий обольстить ум своего соперника софист должен быть не только искусным диалектиком, но и знатоком человеческого сердца, умеющим виртуозно распоряжаться чужими страстями для своих целей.


При обмене мнений мы воздействуем не только на ум и чувства собеседника, но и на его волю. Во всякой аргументации (особенно устной) есть элемент волевой — императивный — элемент внушения. Категоричность тона, не допускающего возражения, определённая мимика и т. п. (e) действуют неотразимым образом на лиц, легко поддающихся внушению, особенно на массы. С другой стороны, пассивность (f) слушателя особенно благоприятствует успешности аргументации противника. Таким образом, всякий софизм предполагает взаимоотношение между шестью психическими факторами: a + b + c + d + e + f. Успешность софизма определяется величиной этой суммы, в которой a + c + e составляет показатель силы диалектика, b + d + f есть показатель слабости его жертвы. Прекрасный психологический анализ софистики даёт Шопенгауэр в своей «Эристике» (перев. кн. Д. Н. Цертелева).

2.2. Вопрос софизма с точки зрения Аристотеля, Платона, Протагора.

Со времен Платона в классическом философском дискурсе софистика определяется как видимость философии, неистинное словесное рассуждение, чуждое основательности и серьезности. Свободное, игровое отношение софистов со словесностью, их поэтический, многозначный стиль повергает в недоумение философов, стремящихся к систематизации знаний и выработке логических методологий. В свете традиции философской систематики софистика на долгое время предстает как пагубное, а в лучшем случае, несерьезное движение. По ассоциации с софистикой рождается понятие «софизм», наделенное негативной оценочной характеристикой, которое уже было представлено выше. Софистика оказывается обратной стороной философии, логики, диалектики и постоянно вытесняется за границы философского дискурса.

Аристотель называл софизмом «мнимые доказательства», в которых обоснованность заключения кажущаяся и обязана чисто субъективному впечатлению, вызванному недостаточностью логического или семантического анализа. Убедительность на первый взгляд многих софизмов, их «логичность» обычно связана с хорошо замаскированной ошибкой — семиотической: за счёт метафоричности речи, омонимии или полисемии слов, амфиболий и прочего, нарушающих однозначность мысли и приводящих к смешению значений терминов, или же логической: подмена основной мысли (тезиса) доказательства, принятие ложных посылок за истинные, несоблюдение допустимых способов рассуждения (правил логического вывода), использование «неразрешённых» или даже «запрещённых» правил или действий, например деления на нуль в математических софизмах (Последнюю ошибку можно считать и семиотической, так как она связана с соглашением о «правильно построенных формулах».)
Вот один из наиболее известных софизмов («Рогатый»), приписываемый Эвбулиду, который был приведен выше: «Что ты не терял, то имеешь. Рога ты не терял. Значит, у тебя рога». Здесь маскируется двусмысленность большей посылки. Если она мыслится универсальной: «Всё, что ты не терял…», то вывод логически безупречен, но неинтересен, поскольку очевидно, что большая посылка ложна; если же она мыслится частной, то заключение не следует логически. Последнее, однако, стало известно лишь после того, как Аристотель создал логику!

Исторически с понятием «Софизм» неизменно связывают идею о намеренной фальсификации, руководствуясь признанием Протагора, что задача софиста — представить наихудший аргумент как наилучший путём хитроумных уловок в речи, в рассуждении, заботясь не об истине, а об успехе в споре или о практической выгоде. (Известно, что сам Протагор оказался жертвой «софизма Эватла», который будет приведен ниже.) С этой же идеей обычно связывают и «критерий основания», сформулированный Протагором: мнение человека есть мера истины. Уже Платон заметил на то, что основание не должно заключаться в субъективной воле человека, иначе придётся признать законность противоречий (что, между прочим, и утверждали софисты), а поэтому любые суждения считать обоснованными. Эта мысль Платона была развита в аристотелевском «принципе непротиворечия» и, уже в современной логике, — в истолкованиях и требовании доказательств «абсолютной» непротиворечивости. Перенесённая из области чистой логики в область «фактических истин», она породила особый «стиль мышления», игнорирующий диалектику «интервальных ситуаций», то есть таких ситуаций, в которых критерий Протагора, понятый, однако, более широко, как относительность истины к условиям и средствам её познания, оказывается весьма существенным.
Именно поэтому многие рассуждения, приводящие к парадоксам и в остальном безупречные, квалифицируются как софизмы, хотя по существу они только демонстрируют интервальный характер связанных с ними гносеологических ситуаций.

По-видимому, первыми, кто понял важность семиотического анализа софизмов, были сами софисты. Учение о речи, о правильном употреблении имён Продик считал важнейшим. Анализ и примеры софизмов часто встречаются в диалогах Платона. Аристотель написал специальную книгу «О софистических опровержениях», а математик Евклид — «Псевдарий» — своеобразный каталог софизмов.

2.3. Основные источники софизмов.

От большинства софистов не сохранилось полных сочинений, а только фрагменты или свидетельства. В более-менее полном виде сохранились лишь следующие тексты:

Основными древними источниками о софистах являются Платон, Аристотель, Диоген Лаэртский, Флавий Филострат и другие.

Все фрагменты и свидетельства о софистах собраны в труде Дильса — Кранца. На русский язык переведены единственный раз Маковельским. Перевод осуществлялся зачастую с немецкого языка, в настоящий момент считается устаревшим и подвергается критике.
2.4 Анализ софизмов. Примеры.

Очень многие софизмы выглядят как лишенная смысла и цели игра с языком; игра, опирающаяся на многозначность языковых выражений, их неполноту, недосказанность, зависимость их значений от контекста и т.д. Эти софизмы кажутся особенно наивными и несерьезными. Аристотель пишет «Софист – это тот, кто ищет корысти от мнимой, а не действительной мудрости»1.

Эту игру понятиями Платон представлял просто как смешное злоупотребление языком и сам, придумывая софизмы, не раз показывал софистам, насколько легко подражать их искусству играть словами. Но нет ли здесь и второго, более глубокого и серьезного плана? Не вытекает ли отсюда интересная для логики мораль?

И, как это ни кажется поначалу странным, такой план здесь определенно есть и такую мораль, несомненно, можно извлечь. Нужно только помнить, что эти и подобные им рассуждения велись очень давно. Так давно, что не было даже намеков на существование особой науки о доказательстве и опровержении, не были открыты ни законы логики, ни сама идея таких законов.

Все эти софистические игры и шутки, несерьезность и увертливость в споре, склонность отстаивать самое нелепое положение и с одинаковой легкостью говорить «за» и «против» любого тезиса, словесная эквилибристика, являющаяся вызовом как обычному употреблению языка, так и здравому смыслу, – все это только поверхность, за которой скрывается глубокое и серьезное содержание. Оно не осознавалось ни самими софистами, ни их противниками, включая Платона и Аристотеля, но оно очевидно сейчас.

В софистике угас интерес к вопросу, как устроен мир, но осталась та же мощь абстрагирующей деятельности, какая была у предшествующих философов. И одним из объектов этой деятельности стал язык. В софистических рассуждениях он подвергается всестороннему испытанию, осматривается, ощупывается, переворачивается с ног на голову и т.д. Это испытание языка действительно напоминает игру, нередко комичную и нелепую для стороннего наблюдателя, но в основе своей подобную играм подрастающих хищников, отрабатывающих в них приемы будущей охоты. В словесных упражнениях, какими были софистические рассуждения, неосознанно отрабатывались первые, конечно, еще неловкие приемы логического анализа языка и мышления.

Обычно Аристотеля, создавшего первую последовательную логическую теорию, рисуют как прямого и недвусмысленного противника софистов во всех аспектах. В общем это так. Однако в отношении логического анализа языка он был прямым продолжателем начатого ими дела. И можно сказать, что, если бы не было Сократа и софистов, не создалось бы почвы для научного подвига создания логики.

Софисты придавали исключительное значение человеческому слову и первыми не только подчеркнули, но и показали на деле его силу. «Слово, - говорил софист Горгий, – есть великий властелин, который, обладая весьма малым и совершенно незаметным телом, совершает чудеснейшие дела. Ибо оно может и страх изгнать, и печаль уничтожить, и радость вселить, и сострадание пробудить... То же самое значение имеет сила слова в отношении к настроению души, какую сила лекарства относительно природы тел. Ибо подобно тому, как из лекарств одни изгоняют из тела одни соки, другие иные, и одни из них устраняют болезнь, а другие прекращают жизнь, точно так же и из речей одни печалят, другие радуют, третьи устрашают, четвертые ободряют, некоторые же отравляют и околдовывают душу, склоняя ее к чему-нибудь дурному»2.

Язык, являвшийся до софистов только незаметным стеклом, через которое рассматривается мир, со времени софистов впервые стал непрозрачным. Чтобы сделать его таким, а тем самым превратить его в объект исследования, необходимо было дерзко и грубо обращаться с устоявшимися и инстинктивными правилами его употребления. Превращение языка в серьезный предмет особого анализа, в объект систематического исследования было первым шагом в направлении создания науки логики.

Важным является также типичное для софистов подчеркнуто формальное отношение к языку. Отрывая мысль от ее объекта, они отодвигают в сторону вопрос о соответствии ее этому объекту и замыкают мысль, потерявшую интерес к действительности и истине, только на слове. Как раз на этом пути, на пути преимущественного структурного восприятия языка и отвлечения от выражаемого им содержания, и возникло центральное понятие логики, понятие о чистой, или логической, форме мысли.

«...О чем бы ни шла речь, – говорит о софистах Платон, – об истинном или ложном, они опровергали все совершенно одинаково»3. Со всех, пожалуй, точек зрения такое поведение предосудительно, кроме одной, именно той, что связана с логической формой. Выявление этой формы требует как раз полного отвлечения от конкретного содержания и, таким образом, от вопроса об истине. В идее аргументации с равной силой «за» и «против» любого положения, идее, проводимой сознательно и последовательно, можно усматривать зародыш основного принципа формальной логики: правильность рассуждения зависит только от его формы, и ни от чего иного. Она не зависит, в частности, от существования или несуществования обсуждаемого объекта, от его ценности или никчемности и т.д. Она не зависит и от истинности или ложности входящих в рассуждение утверждений, эта мысль смутно просматривается как будто за вольным обращением софистов с истиной и ложью.

Анализ софизмов, и в частности их логический анализ, сейчас далеко ушел от уровня обсуждения их Аристотелем. Особенно значительно исследование софизмов продвинулось в нынешнем веке. И тем не менее аристотелевское их истолкование как мнимых проблем, сбивчивых доказательств, попыток выдать ложь за истину и теперь остается весьма распространенным. Софизмы продолжают трактоваться вскользь и с очевидным осуждением. Даже в работах по истории философии они по-прежнему представляются обычно как хитрые уловки, ухищрения, выдумки, ложные умозаключения. Внимание, уделяемое им здесь, минимально, суждение о них, если оно все-таки выносится, категорично. Имеются, однако, важные исключения из этого устоявшегося понимания софизмов.

Прежде всего Гегель обратил внимание на то, что ряд софизмов выдвигает в неявной форме проблемы диалектики. В их числе – проблема меры, проблема противоречивости существующего и др. Гегелевская трактовка софистики как необходимой и своеобразной составляющей античной философии оказала определяющее воздействие на формирование современного понимания философии софистов. Однако мнение Гегеля, что некоторые софизмы не представляют собой видимости противоречия, а здесь имеется действительное противоречие, его разрозненные высказывания об отдельных софизмах – все это до недавних пор почти не сказывалось на сложившемся еще в античности общем отрицательно-пренебрежительном отношении к софизмам.

Во многом это связано со своеобразным отношением софизмов и парадоксов. Софизм не привлекает серьезного внимания до тех пор, пока за ним не обнаруживается некоторая важная проблема. Увидеть ее и дать ей отчетливую формулировку удается только при относительно высоком уровне исследования того круга вопросов, который затрагивается в неявной форме софизмом. Но как только софизм удалось «раскрыть» и связать с определенной проблемой, он переходит в разряд «парадоксов». Тем самым он как бы перестает быть софизмом. Все, что говорится о нем теперь, считается относящимся к парадоксам и не сказывается на трактовке остальных софизмов.

Парадокс в широком и довольно неопределенном смысле – это утверждение, резко расходящееся с общепринятыми, устоявшимися мнениями, отрицание того, что представляется «безусловно правильным». Все софизмы являются, конечно, парадоксами в этом смысле. Парадокс в более узком и гораздо более современном значении – это два противоположных утверждения, для каждого из которых имеются представляющиеся убедительными аргументы. Наиболее резкой формой парадокса, называемой обычно «антиномией», является рассуждение, доказывающее эквивалентность двух высказываний, одно из которых является отрицанием другого. В отличие от софизмов парадоксы трактуются со всей серьезностью: наличие в теории парадокса говорит о явном несовершенстве допущений, лежащих в ее основе. Очевидно, что грань между софизмами и парадоксами не является сколь-нибудь определенной. В случае многих конкретных рассуждений невозможно решить на основе стандартных определений софизма и парадокса, к какому из этих двух классов следует отнести данные рассуждения. Это прямо говорит о том, что резкое и недвусмысленное противопоставление софизмов, как чего-то малоинтересного и ущербного, парадоксам, как тому, что поднимает глубокие проблемы, не является законным и обоснованным. Граница между софизмами и парадоксами не является исторически устойчивой. Достаточно проследить историю большинства современных стандартных парадоксов, чтобы убедиться в том, что чем дальше в прошлое мы отодвигаемся, тем большее число типичных по современным представлениям парадоксов оказывается относящимся к типичным по старым представлениям софизмам.

Софизмы и парадоксы совпадают также по той форме, в какой ими ставится проблема. Это форма некоторой констатации, а не вопроса, причем не вполне ясно, в чем именно мог бы состоять вопрос, исподволь навязываемый этой констатацией. В разные времена из одного и того же софистического или парадоксального рассуждения извлекаются разные вопросы и т.д.

Обратимся теперь к конкретным софизмам и тем проблемам, которые стоят за ними. Знаменитые рассуждения Зенона «Ахиллес и черепаха», «стрела», «дихотомия» и др., направленные против движения и множественности и долгое время относившиеся к типичным софизмам, сейчас окончательно выведены из разряда хитроумных уловок. Их опровержению посвящены сотни работ, в которых десятками разных способов показывается, что вопреки доводам Зенона наука геометрия свободна от парадоксов и что возможно непротиворечивое математическое описание движения. «Аргументы Зенона, – писал Б.Рассел, – в той или иной форме затрагивают основания почти всех теорий пространства, времени и бесконечности, предложенных с его времени до наших дней»4.

Общность этих аргументов с остальными софизмами древних тем не менее несомненна. И те и другие имеют форму краткого рассказа или описания простой в своей основе ситуации, за которой, как кажется, не стоит никаких особых проблем. Но само описание преподносит обыденное так, что оно оказывается явно несовместимым с устоявшимися представлениями о нем. Как только противоречие замечается, рассказ теряет видимость простой констатации. За ним открывается неожиданная глубина, в которой смутно угадывается какой-то вопрос или даже многие вопросы. Трудно сказать с определенностью, в чем именно состоят эти вопросы, их еще предстоит уяснить и сформулировать, но очевидно, что они есть. Их надо извлечь из рассказа подобно тому, как извлекается мораль из житейской притчи. И как в случае притчи результаты размышления над рассказом существенным образом зависят не только от него самого, но и от контекста, в котором он рассматривается. В силу этого вопросы оказываются не столько поставленными, сколько навеянными рассказом, меняются от человека к человеку и от времени к времени, и нет полной уверенности в том, что очередная пара «вопрос – ответ» исчерпала все содержание рассказа.

То, что за софизмом «лжец» также скрываются серьезные проблемы, давно уже не подвергается сомнению. В простом варианте этого софизма человек произносит всего одну фразу: «Я лгу». Оказывается, что если он лжет, то он говорит правду, и наоборот. В другом, менее ясном варианте некий критянин говорит: «Все критяне лжецы». Хотя Аристотель, разбиравший этот софизм, не увидел в нем никаких трудностей, кроме обычной двусмысленности, уже в средние века «лжец» был отнесен к так называемым «неразрешимым предложениям» и стал объектом систематического анализа. Теперь этот «бывший софизм» нередко именуется «королем логических парадоксов», ему посвящена обширная и все растущая литература. И тем не менее, как и в случае других софизмов, остается не вполне ясным, какие именно проблемы скрываются за ним. Несколько десятилетий назад источник парадокса видели в смешении языка и метаязыка, сейчас все чаще этот источник усматривается в некорректном употреблении так называемых эгоцентрических слов, подобных «я», «здесь», «теперь».

Софизм «медимн зерна» был сформулирован Зеноном и послужил прототипом для знаменитых софизмов Эвбулида «куча» и «лысый»: если куча зерен при падении на землю производит шум, то каждое зерно и каждая малейшая часть зерна должны производить шум, однако отдельное зерно падает на землю бесшумно. Аристотель, разрешая этот софизм, ограничился, в сущности, простой его переформулировкой на случай гребца, неспособного в одиночку сдвинуть с места судно, и замечанием о «качественно изменяющемся и вызывающем рост»1. В прошлом веке, когда формировалась экспериментальная психология, софизм Зенона истолковывался как первый намек на существование порога восприятия: падение отдельного зерна производит шум, но он недоступен человеческому слуху; падение же многих зерен дает шум, улавливаемый человеком.

В кажущихся наивными вопросах: «создает ли прибавление одного пшеничного зерна кучу?», «становится ли хвост лошади голым, если вырвать из него один волос?» – Гегель видел попытку древних греков сделать наглядной имеющую принципиальную важность антиномию меры: «Когда происходит количественное изменение, оно кажется сначала совершенно невинным, но за этим изменением скрывается еще и нечто другое, и это кажущееся невинным изменение количественного представляет собой как бы хитрость, посредством которой уловляется качественное»5.

В современной логике рассуждения типа «куча» рассматриваются как наглядный пример тех трудностей, к которым ведет употребление неточных понятий. В случае неточного или нечеткого понятия не является определенным, какие именно вещи подпадают под него, и если возникают сомнения в приложимости его к конкретным вещам, то эти сомнения не удается устранить путем обращения к новым фактам или к существующим критериям приложения понятия. Неточными являются не только эмпирические понятия, подобные «лысый», «молодой» и т.д., но и многие теоретические понятия, такие, как «идеальный газ», «материальная точка» и т.п. Неточными являются, в частности, обычные понятия, связанные с измерением времени и пространства. На это впервые обратил внимание А.Эйнштейн. Он показал, что содержание обычного понятия одновременности не определяет никакого метода, дающего хотя бы абстрактную возможность установления одновременности удаленных друг от друга событий. Точно так же обстоит дело с понятием пространственного совпадения.

То, что понятия в большинстве своем являются неточными, означает, что каждый язык более или менее неточен. Сопоставление теории, сформулированной в таком языке, с реальными и эмпирически устанавливаемыми сущностями всегда обнаруживает определенное расхождение теоретической модели с реальным миром. Обычно это расхождение вытесняется в приложения теории и оказывается тем самым в известной степени завуалированным, но это не означает, конечно, что его нет.

Особенно остро стоит в этом плане вопрос о приложимости к эмпирической реальности наиболее абстрактных теорий – логических и математических. Анализируя понятие неточности, Б.Рассел пришел к заключению, что поскольку логика требует, чтобы используемые понятия были точными, она применима не к реальному миру, а только к воображаемому неземному существованию. Эти мнения являются, конечно, крайними, но они хорошо подчеркивают серьезность тех проблем, которые связаны с неточностью понятий и которые впервые были намечены, хотя и в смутной форме, софизмами древних.

Софизмы «Электра», «покрытый» и т.п. до сих пор приводятся в качестве характерных образцов «мнимой мудрости». Знает ли Электра своего брата? Да, она знает Ореста. Но вот он после долгой разлуки стоит перед нею, и она не знает, что этот человек – Орест. Значит, она знает то, чего она не знает. Иногда этому рассуждению придают форму, в которой, как кажется, его пустота и беспомощность становятся особенно наглядными. «Знаете ли вы, что я сейчас хочу у вас спросить?» «Нет». «Знаете ли вы, что честность есть добро?» «Да». «Но именно об этом я и хотел вас спросить». Оказывается, что возможна ситуация, когда человек не знает того, что он хорошо знает.

Дело, однако, не в форме изложения, сколь бы пустой она ни казалась. Источник беспокойства, связанного с такими рассуждениями, в том, что такие ситуации «незнающего знания» обычны в познании. Аристотель пытался разрешать подобные софизмы, ссылаясь на двусмысленность глагола «знать». Действительно, момент двусмысленности здесь есть, но ограничиться только ссылкой на него – значит упустить самое важное и интересное. Прежде всего эти софизмы обращают внимание на имеющее принципиальное значение для логики различие между экстенсиональными и интенсиональными формами (или контекстами). Особенность вторых – а форма «Электра знает, что х – ее брат» является их частным случаем – в том, что они не допускают взаимозаменимости имен, обозначающих одни и те же объекты, и высказываний, имеющих одинаковое значение. В частности, подстановка в указанную форму вместо переменной имени «Орест» дает истинное высказывание, а подстановка имени «этот человек», обозначающего тот же самый объект, дает ложное высказывание.

В формальной логике имеются как экстенсиональные, так и интенсиональные «языки», причем первые лежат в ее фундаменте, в то время как основания вторых являются до сих пор спорными и неустойчивыми. Поскольку и в обычных и в научных рассуждениях использование интенсиональных форм – обычное явление, встает естественный вопрос о приложимости экстенсиональной (по преимуществу современной формальной) логики для анализа этих рассуждений.

Проблему можно поставить и шире, ибо она касается связей любой научной теории с описываемым ею фрагментом реальности. Всегда имеется определенное различие и расхождение между теоретическими и эмпирическими объектами. Это расхождение обычно особенно велико на начальных этапах развития научных теорий, когда целому ряду теоретических сущностей не удается поставить в соответствие никаких эмпирически данных объектов. В такой ситуации противоречие между знанием о предмете и опознанием этого предмета, в общем-то обычное для теоретического познания, становится особенно заметным. Несовпадение теоретического и эмпирического всегда означает существование «неопредмеченного» знания, или знания о «неопознанных объектах», которое может быть метафорически названо «незнающим знанием». Софизмы типа «покрытый» как раз и обращают внимание на возможность и в общем-то обычность такого знания. Они ставят также вопрос о том, что является критерием истинности теоретических утверждений.

Относительно двусмысленности слова «знать», как и относительно двусмысленности вообще, в этом контексте нужно заметить, что она далеко не всегда является только досадной ошибкой отдельного недостаточно последовательного ума. Расхождение теоретического и эмпирического – постоянный и объективный источник неопределенности и двусмысленности.

Большое число софизмов обыгрывает тему текучести и неустойчивости бытия и в своеобразной форме указывает на сложности, связанные с отождествлением объектов в потоке непрерывного изменения. Таковы, в частности, софистические рассуждения: «Сидящий встал; кто встал, тот стоит; следовательно, сидящий стоит», «Обучить человека значит убить его, поскольку он перестанет существовать таким, каким он был»; «Взявший взаймы теперь уже ничего не должен, так как он стал другим»; «Приглашенный вчера на обед, приходит сегодня непрошеным, так как он уже другое лицо» и т.д. Идея Гераклита о текучести всего здесь доводится до крайности и даже в известном смысле окарикатуривается. Однако и сам Гераклит, утверждавший, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды, тоже выражал эту идею в несколько утрированной форме.

Софизмы об «изменяющемся человеке», звучащие довольно несерьезно, поднимают еще две важные темы: тему конкретности истины и тему противоречивости всякого изменения. Тождество и различие всегда конкретны и зависят от контекста – эта мысль угадывается за многими софизмами. Два человека – отец и сын – всегда различаются по возрасту, но вместе с тем они ровесники, если имеется в виду, что первый стал отцом в тот момент, когда родился второй. Именно в трактовке изменения софистика наиболее ярко обнаруживает себя как примененная субъективно всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей (Ленин). «Есть сходство между диалектикой и софистикой, – писал Б.Чернышев. – И тот, и другой тип мышления основаны на признании противоречия»6.

Ряд софизмов затрагивает, хотя и в своеобразной, вводящей в заблуждение, а иногда и вызывающей протест форме, тему соотношения единичного и общего. «Кориск есть человек; человек есть нечто иное, чем Кориск; следовательно, Кориск есть нечто иное, чем Кориск». Как общее может оставаться самим собой в столь разных отдельных вещах? Если Кориск отличается от Сократа, а Сократ – человек, то Кориск отличен от человека и, значит, не является человеком. Можно предположить, что «человечность» Кориска и Сократа различна. Но если это так, понятие «человек» разрывается на бесконечное множество смыслов и теряет всякую определенность. Единство единичного и общего оказывается, таким образом, внутренне противоречивым. Соответственно всякое суждение, отличное от утверждения тождества, также внутренне противоречиво: субъект его есть предикат, но вместе с тем не есть предикат. К этой теме неоднократно возвращался Гегель.

Знаменитому софизму, касающемуся своего спора с Эватлом, Протагор посвятил особое сочинение «Тяжба о плате». Лейбниц также отнесся к этому спору всерьез и в «Исследовании о запутанных казусах в праве» попытался показать, что все случаи, даже самые запутанные, подобно этому спору, должны находить правильное разрешение на основе здравого смысла. Эватл обучался у Протагора и в силу заключенного между ними договора должен был заплатить за обучение лишь в том случае, если выиграет свой первый судебный процесс. Но, закончив обучение, он не стал участвовать в процессах. Тогда Протагор сказал: «Заплати мне, иначе я обращусь в суд, и при любом решении суда ты мне заплатишь: если решение суда будет в мою пользу, ты заплатишь в силу этого решения, если решение будет в твою пользу, значит, ты выиграл свой первый процесс и должен заплатить мне в силу нашего договора». На это способный ученик ответил: «Все обстоит как раз наоборот: если решение суда будет в твою пользу, то, значит, я проиграл свой первый процесс и не заплачу в силу нашего договора, если суд постановит, что я не должен платить, я не заплачу по решению суда».

Было предложено много решений этого софизма. Ссылались, в частности, на то, что решение суда должно иметь большую силу, чем частная договоренность, хотя очевидно, что не будь этой договоренности, не было бы и самого суда; апеллировали к общему и совершенно неприложимому в конкретной ситуации спора принципу, что всякий труд, а значит, и труд Протагора, должен быть оплачен, и т.д. По мысли Лейбница, суд должен отказать Протагору за несвоевременностью предъявления иска, оставив за ним право потребовать уплаты денег Эватлом позже, после первого выигранного им процесса.

Все эти решения являются, конечно, несостоятельными и представляют собой не более чем уловки и уход от существа спора. Ни здравый смысл, ни некие общие принципы, касающиеся социальных отношений, не способны разрешить этот спор. Простых средств логики высказываний достаточно, чтобы показать, что невозможно выполнить вместе договор и решение суда, каким бы оно ни было. На основе этих же средств можно также показать, что договор, несмотря на его вполне невинный внешний вид, внутренне противоречив и, значит, логически невыполним.

Софизм «Протагор и Эватл» относится к известным парадоксам самореференциальных выражений, иногда называемым парадоксами типа «кроме», и затрагивает все те сложные проблемы, которые связаны с этими парадоксами. Утверждение «Всякое правило имеет исключения» внутренне противоречиво, но утверждение «Всякое правило, кроме данного, имеет исключения» не противоречиво. Аналогично договор Протагора с Эватлом, сформулированный с «кроме» («Первый процесс, кроме процесса об уплате денег за обучение»), непротиворечив и, таким образом, выполним.

Очень многие софизмы выглядят как лишенная смысла и цели игра с языком, игра, опирающаяся на многозначность языковых выражений, их неполноту, недосказанность, зависимость их значений от контекста, на различие между устной и письменной речью и т.д. Эти софизмы выглядят особенно наивно и несерьезно. «Этот пес мой; он является отцом; следовательно, он мой отец»; «Для того, чтобы видеть, не обязательно иметь глаза, так как без правого глаза мы видим, без левого тоже видим; поскольку, кроме правого и левого, других глаз у нас нет, ясно, что глаза не являются необходимыми для зрения». «Тот, кто лжет, говорит о деле, о котором идет речь, или не говорит о нем; если он говорит о деле, он не лжет; если он не говорит о деле, он говорит о чем-то абсолютно несуществующем, а о нем невозможно ни мыслить, ни говорить», «...но когда говорят: «Камни, бревна, железо», то ведь это – молчащие, а говорят»7. Эту игру с понятиями Платон представлял просто как смешное злоупотребление языком и сам показывал софистам, сколь легко для подражания их искусство играть словами.

Однако за всеми этими играми и шутками, за несерьезностью и увертливостью в споре, за склонностью с одинаковой легкостью говорить и «за» и «против» некоторого тезиса, за словесной эквилибристикой, являющейся вызовом как обычному употреблению языка, так и здравому смыслу, скрывается глубокое и важное содержание. Оно не осознавалось в сколь-нибудь ясной форме ни софистами, ни их противниками, включая Платона и Аристотеля. Но оно достаточно очевидно сейчас.

В софистике угас онтологический интерес, но осталась та же мощь абстрагирующей деятельности, какая была ранее у элеатов. И одним из объектов этой деятельности стал язык. В софистических рассуждениях он подвергается всестороннему испытанию, осматривается, ощупывается, переворачивается с ног на голову и т.д. Это испытание языка действительно напоминает игру, нередко комичную и нелепую для стороннего наблюдателя, но в основе своей подобную играм подрастающих хищников, отрабатывающих в них приемы будущей охоты. В словесных упражнениях, какими были софистические рассуждения, неосознанно отрабатывались первые, еще неловкие приемы логического анализа языка. Обычно Аристотеля рисуют – отчасти на основании его собственных высказываний – как прямого и недвусмысленного противника софистов во всех аспектах. Однако в отношении логического анализа языка он был прямым продолжателем начатого софистами дела. И совершенно прав был Б.Чернышев, подчеркивавший, что «если бы не было Сократа и софистов, не создалось бы почвы для подвига Аристотеля»8.

Софисты придавали исключительное значение человеческому слову и первыми подчеркнули и показали на деле его силу. «Слово есть великий властелин, который, обладая весьма малым и совершенно незаметным телом, совершает чудеснейшие дела»9. Вопрос о «силе слова», поднятый софистами,– это, выражаясь словами Аристотеля, вопрос о «принудительной силе наших речей», то есть в конечном счете вопрос о природе логической необходимости, связывающей вывод умозаключения с его посылками.

Язык, ранее являвшийся как бы незаметным стеклом, через которое рассматривается мир, со времени софистов стал непрозрачным. Чтобы сделать его таким и тем самым превратить его в объект самостоятельного исследования, необходимо было дерзко и грубо обращаться с устоявшимися и инстинктивными правилами его употребления. Превращение языка в серьезный предмет особого анализа было первым шагом в направлении создания науки логики.

Важным является также типичное для софистов формальное отношение к языку, отрыв мысли от объекта, а значит, и от поглощающего все внимание вопроса о соответствии ее этому объекту, замыкание мысли, потерявшей интерес к действительности, в слове. Как раз на этом пути по преимуществу структурного восприятия языка и отвлечения от выражаемого им содержания могло возникнуть представление о логической форме мысли как способе связи частей ее конкретного содержания. «...О чем бы ни шла речь,– говорит о софистах Платон, – об истинном или ложном, они опровергали все совершенно одинаково»10. Со всех, пожалуй, точек зрения такое поведение предосудительно, кроме одной. Выявление логической формы требует как раз полного отвлечения от конкретного содержания и, таким образом, от вопроса об истине. В идее аргументации с равной силой «за» и «против» любого положения, идее, проводимой сознательно и последовательно, можно усматривать зародыш основного принципа формальной логики: правильность рассуждения зависит только от его формы и ни от чего иного. Она не зависит, в частности, от существования обсуждаемого объекта или несуществования, от его ценности или никчемности и т. д. Она не зависит и от истинностных значений входящих в рассуждение утверждений – эта мысль смутно просматривается как будто за вольным обращением софистов с истиной и ложью.

Наконец, софистами даны многие образцы правильных, а гораздо чаще неправильных умозаключений, в которых логическая форма почти предельно обнажена. Нередко это достигается нарочитым, шокирующим пренебрежением к содержанию входящих в эти умозаключения высказываний. Софизмы как образцы неправильных умозаключений, вызывающих резкую эмоциональную реакцию, прямо-таки вынуждают размышлять над такой общей теорией умозаключения, которая позволила бы разделаться с этими хитрыми уловками раз и навсегда.

Таким образом, софизмы древних, сформулированные еще в тот период, когда не было даже намеков на теорию правильного рассуждения, в большинстве своем прямо ставят проблему ее построения. «Прямо» в той мере, в какой это вообще возможно для софистического способа постановки проблем. Именно с софистов началось изучение доказательства и опровержения, и в этом смысле они явились прямыми предшественниками Аристотеля.

Суждения Аристотеля о софизмах до сих пор нередко принимаются за истину в последней инстанции. Однако его анализ софизмов, великолепный, конечно, для своего времени, с современной точки зрения весьма неглубок. Мысль Аристотеля направлена прежде всего на выявление ошибки в критикуемом софистическом рассуждении, но отнюдь не на вскрытие тех проблем, которые стоят за софизмом. Не видя их, Аристотель считал софизмы простым и прямолинейным обманом, исчезающим сразу же после того, как раскрыта их логическая некорректность. Кроме того, сам анализ логической правильности софизмов, даваемый Аристотелем, как правило, неудовлетворителен. Чаще всего формально-логическое обсуждение софизмов как умозаключений подменяется ссылками на самые разнородные и меняющиеся от софизма к софизму соображения. Аристотелю в этом случае присуща та черта, которую Гегель считал характерной особенностью всякой софистики вообще – склонность к «рассуждательству»11. Работа «О софистических опровержениях» была написана Аристотелем до «Аналитик», то есть до построения первой строгой теории логической правильности. Этим и объясняется, по всей вероятности, то, что даже с собственно логической точки зрения данный им анализ софизмов поверхностен.

Чаще всего анализ софизма не может быть завершен раскрытием логической или фактической ошибки, допущенной в нем. Это как раз самая простая часть дела. Сложнее уяснить проблемы, стоящие за софизмом, и тем самым раскрыть источник недоумения и беспокойства, вызываемого им, и объяснить, что придавало ему долгое время видимость убедительного рассуждения.

В работах по методологии науки, и в частности в тех, которые посвящены специально научным проблемам, общим местом является положение, что всякое исследование начинается с постановки проблемы. Последовательность «проблема – исследование – решение» считается приложимой ко всем стадиям развития научных теорий. Хорошая, то есть ясная и отчетливая, формулировка задачи рассматривается как непременное условие успеха предстоящего исследования.

Все это верно, но лишь применительно к развитым научным теориям. Используя терминологию Т.Куна12, можно сказать, что в «нормальной», или «стандартной», науке, имеющей ясную парадигму, исследование действительно начинается с выдвижения проблем. Однако в допарадигмальных теориях дело обстоит иначе. Проблемы осознаются здесь тем или подобным ему способом, каким в античности поднимались первые проблемы, касающиеся языка и логики. На первом этапе развития некоторой области знания, когда нет еще связной, единой и принятой большинством исследователей теории, развитой в деталях и твердой в своем ядре, проблемы ставятся по преимуществу в расчете на будущую теорию и являются столь же расплывчатыми и неопределенными, как и те теоретические сведения и построения, в рамках которых они возникают.

Отличительной особенностью софизма является его двойственность, наличие внешнего и внутреннего содержания. В этом он подобен символу и притче. Внешне софизм говорит о хорошо известных вещах, причем изложение обычно строится так, чтобы внешне он не привлекал самостоятельного внимания и так или иначе намекал на иное, лежащее в глубине содержание. Последнее, как правило, неясно и многозначно. Оно содержит в неразвернутом виде, как бы в зародыше, проблему, которая не может быть однозначно сформулирована до тех пор, пока софизм не помещен в достаточно широкий и глубокий контекст. Только в нем она обнаруживается в сравнительно отчетливой форме. С изменением контекста и рассмотрением софизма под углом зрения иного теоретического построения может оказаться, что в том же самом софизме была скрыта совершенно иная проблема. Например, проблемы, связывавшиеся с софизмом «лжец», радикально менялись в зависимости от того, рассматривался ли он как пример двусмысленности или же как выражение, внешне представляющееся осмысленным, но по своей сути бессмысленное, или же как образец смешения языка и метаязыка, или же, наконец, как типичный пример неверного употребления эгоцентрических выражений. Нет оснований быть уверенным, что в рамках иных теоретических рассмотрений с этим софизмом не окажутся связанными другие проблемы.

Источник кажущейся убедительности софизмов чаще всего не столько в том, что имеющиеся в них логические ошибки являются весьма тонкими, сколько в том, что сквозь эти, чаще всего грубые ошибки сквозят сложные, неясные, но вместе с тем реальные проблемы. В русских сказках нередок мотив крайне неопределенного задания: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Как ни странно, но герой, отправляясь «неизвестно куда», попадает как раз туда, куда требуется, и, отыскивая «неизвестно что», находит именно то, что нужно. Задача, которую ставит софизм, подобна этому заданию, хотя и является несколько более определенной.

Имеются, таким образом, два разных способа постановки проблем: эксплицитный и имплицитный. В случае первого проблема формулируется в виде вопросительного предложения. При втором она предстает как некая констатация. Попытка перевести неявную формулировку в открытый вопрос дает в разных контекстах разные результаты, и никогда нет полной уверенности в адекватности принятого «перевода».

Софизм не является, конечно, единственной характерной для античности формой имплицитной постановки проблем. Античное мышление широко использует и другую такую форму – антиномию. Две дошедшие до нас речи Горгия – «Похвала Елене» и «Защита Паламеда» – являются прекрасными образцами софистической аргументации и софистической постановки проблем. Сочинение Горгия «О не-сущем, или о природе»13 – хороший пример антиномической постановки проблем.

Рассуждение Горгия о несуществующем разворачивается своеобразно. Сначала доказывается категорическое утверждение, что ничего не существует. Как только доказательство завершается, делается как бы шаг назад и предполагается, что нечто все-таки существует. Из этого допущения выводится, что существующее непостижимо для человека. Еще раз делается шаг назад и предполагается, вопреки, казалось бы, уже доказанному, что существующее все-таки постижимо. Из последнего допущения выводится, что постижимое невыразимо и необъяснимо для другого.

Какие проблемы стоят за этим необычным рассуждением? На какие вопросы нужно ответить, чтобы разрешить достаточно четко фиксируемое в нем противоречие? Однозначно на это ответить невозможно.

Гегель видел в утверждении Горгия о непознаваемости сущего полемику против наивного убеждения в реальности всего того, что дано ощущению и мышлению. Аргументацию Горгия в пользу невыразимости знания и необъяснимости его для другого Гегель сближал с кантовским доказательством непознаваемости вещей в себе14.

«Специфика учения Горгия, не замеченная Гегелем, – пишет А.С.Богомолов, – состоит в том, что он поставил проблемы, связанные с выражением сущего в слове. Тем самым он поднял огромный комплекс вопросов соотношения языка и действительности. Ныне они объединяются в проблему значения»15.

За рассуждением Горгия можно увидеть и другие проблемы. Какие именно – в данном случае не принципиально. Важно, что они есть. Они многообразны, не связаны однозначно с этим рассуждением и меняются с изменением того контекста, в котором оно рассматривается.

Антиномическая постановка проблем, характерная для античного мышления, встречается и во всех последующих стилях теоретизирования. Первый этап развития теорий, период кристаллизации основных их принципов и вычленения из эмпирически данного устойчивых «фактов», как правило, сопровождается формулировкой проблем в виде явных или завуалированных антиномий. Прием, типичный для первой стадии эволюции теоретического мышления, на последующих стадиях постоянно повторяется в ситуациях, когда мышление только начинает осваиваться с новым кругом объектов и тем.

Интересно отметить, что софизмы, апории и антиномии использовались для имплицитной постановки проблем не только в древнегреческой, но и в древнекитайской философии. В частности, «софисты Поднебесной» находили удовольствие в таких, например, изречениях: «В яйце есть перья.–...Черепаха длиннее змеи. – ...Колесо не касается земли.–...Тень летящей птицы никогда не движется.– В стремительном полете наконечника стрелы есть мгновение, когда он не движется и не стоит на месте.–...У осиротевшего жеребенка никогда не было матери.– Если от палки длиною один чи ежедневно отрезать половину, то даже через десять тысяч поколений не истощится ее длина»16.

Очевидно родство этих древнекитайских софизмов с древнегреческими. Так, софизмы о яйце и жеребенке поднимают проблему тождества, софизмы о тени птицы и наконечнике стрелы – проблему непротиворечивого представления движения. Софизм об отрезании от палки ее половины строго аналогичен «дихотомии» Зенона. Если длина палки уменьшается каждый раз на какую-то фиксированную ее часть, процесс уменьшения длины будет бесконечным. В этом софизме, как и вообще в софизмах, абстрактная мысль облечена в чувственно-конкретную форму. Здесь и палка длиною именно в треть метра, и отрезание от нее как раз половины, что, разумеется, совершенно неважно для существа дела.

В античном мышлении имеются и такие формы выдвижения проблем, которые можно отнести к имплицитным, но которые не являются парадоксальными. Нередки, например, ситуации, когда явно формулируется одна проблема, а на самом деле обсуждается и решается совершенно иная. Иногда проблема удваивается в самом начале, но чаще она подменяется другой уже в процессе поисков решения. Далеко не всегда подмена замечается сразу. Ответ на подразумеваемый вопрос может выдаваться за решение эксплицитно сформулированной задачи. В античной философии достаточно примеров, когда рассуждение, призванное ответить на какой-то вопрос, завершается утверждениями, не имеющими к нему прямого отношения и являющимися, в сущности, ответом на другой, так и не заданный прямо вопрос.
2.5Софизм как особая форма постановки проблем.
В софизмах есть смутное предвосхищение многих конкретных законов логики, открытых гораздо позднее. Особенно часто обыгрывается в них тема недопустимости противоречий в мышлении.
- Скажи, - обращается софист к молодому любителю споров, - может одна и та же вещь иметь какое-то свойство и не иметь его?

- Очевидно, нет.

- Посмотрим. Мед сладкий?

- Да.

- И желтый тоже?

- Да, мед сладкий и желтый. Но что из этого?

- Значит, мед сладкий и желтый одновременно. Но желтый - это сладкий или нет?

- Конечно, нет. Желтый - это желтый, а не сладкий.

- Значит, желтый - это не сладкий?

- Конечно.

- О меде ты сказал, что он сладкий и желтый, а потом согласился, что желтый значит не сладкий, и потому как бы сказал, что мед является сладким и не сладким одновременно. А ведь вначале ты твердо говорил, что ни одна вещь не может и обладать и не обладать каким-то свойством.
Конечно, софисту не удалось доказать, что мед имеет противоречащие друг другу свойства, являясь сладким и несладким вместе. Подобные утверждения невозможно доказать: они несовместимы с логическим законом противоречия, говорящим, что высказывание и его отрицание («мед сладкий» и «мед не является сладким») не могут быть истинными одновременно.

И вряд ли софист всерьез стремится опровергнуть данный закон. Он только делает вид, что нападает на него, ведь он упрекает собеседника, что тот путается и противоречит себе. Такая попытка оспорить закон противоречия выглядит скорее защитой его. Ясной формулировки закона здесь, разумеется, нет, речь идет только о приложении его к частному случаю.

«Софисты, – пишет французский историк философии Э.Гратри, – это те, которые не допускают ни в умозрении, ни в практике той основной и необходимой аксиомы разума, что невозможно и утверждать и отрицать одно и то же, в одно и то же время, в одном и том же смысле и в одном и том же отношении»17.

Очевидно, что это совершенно несправедливое обвинение. Актерство софистов, разыгрывание ими сомнения в справедливости приложений закона противоречия принимаются Э.Гратри за чистую монету. Когда софист говорит от себя, а не по роли, что, впрочем, бывает крайне редко, он вовсе не кажется защитником противоречивого мышления. В диалоге «Софист» Платон замечает, что испытание мыслей на противоречивость является несомненным требованием справедливости. Эта мысль Платона является только повторением утверждения софиста Горгия.

Таким образом, софизмы древних, сформулированные еще в тот период, когда логики как теории правильного рассуждения еще не было, в большинстве своем прямо ставят вопрос о необходимости ее построения. Прямо в той мере, в какой это вообще возможно для софистического способа постановки проблем. Именно с софистов началось осмысление и изучение доказательства и опровержения. И в этом плане они явились прямыми предшественниками Аристотеля.

Чаще всего анализ софизма не может быть завершен раскрытием логической или фактической ошибки, допущенной в нем. Это как раз самая простая часть дела. Сложнее уяснить проблемы, стоящие за софизмом, и тем самым раскрыть источник недоумения и беспокойства, вызываемого им, и объяснить, что придает ему видимость убедительного рассуждения.

В обычном представлении и в специальных работах, касающихся развития науки, общим местом является положение, что всякое исследование начинается с постановки проблемы. Последовательность «проблема - исследование – решение» считается приложимой ко всем стадиям развития научных теорий и ко всем видам человеческой деятельности. Хорошая, то есть ясная и отчетливая, формулировка задачи рассматривается как непременное условие успеха предстоящего исследования или иной деятельности.

Все это ясно, но лишь применительно к развитым научным теориям и достаточно стабилизировавшейся и отработанной деятельности. В теориях, находящихся на начальных этапах своего развития и только нащупывающих свои основные принципы, выдвижение и уяснение проблем во многом совпадает и переплетается с самим процессом исследования и не может быть однозначно отделено от него. Аналогично в случае других видов человеческой деятельности.

В обстановке, когда нет еще связной, единой и принятой большинством исследователей теории, твердой в своем ядре и развитой в деталях, проблемы ставятся во многом в расчете на будущую теорию. И они являются столь же расплывчатыми и неопределенными, как и те теоретические построения и сведения, в рамках которых они возникают.

Эту особую форму выдвижения проблем можно назвать парадоксальной, или софистической. Она подобна в своем существе тому способу, каким в античности поднимались первые проблемы, касающиеся языка и логики.

Отличительной особенностью софизма является его двойственность, наличие, помимо внешнего, еще и определенного внутреннего содержания. В этом он подобен символу и притче.

Подобно притче, внешне софизм говорит о хорошо известных вещах. При этом рассказ обычно строится так, чтобы поверхность не привлекала самостоятельного внимания и тем или иным способом - чаще всего путем противоречия здравому смыслу - намекала на иное, лежащее в глубине содержание. Последнее, как правило, неясно и многозначно. Оно содержит в неразвернутом виде, как бы в зародыше, проблему, которая чувствуется, но не может быть сколько-нибудь ясно сформулирована до тех пор, пока софизм не помещен в достаточно широкий и глубокий контекст. Только в нем она обнаруживается в сравнительно отчетливой форме. С изменением контекста и рассмотрением софизма под углом зрения иного теоретического построения обычно оказывается, что в том же софизме скрыта совершенно иная проблема. Содержание софизмов разностороннее и глубже, и оно, как показывает опыт их исследования, вполне постижимо.
Заключение

Становится ясно, что с софизмами дело обстоит далеко не так просто, как это принято обычно представлять.

Стандартное их толкование сложилось, конечно, не случайно. Но такое узкое и ограниченное толкование не исчерпывает всего существа дела, как и было показано выше. То есть не стоит толковать софизм только как интеллектуальное мошенничество, умышленный обман, софизм является особой формой постановки проблем, неизбежной на определенном этапе развития теоретического мышления форму постановки проблем. Сходным образом и само слово «софист» означает не только «интеллектуального мошенника», но и философа, впервые задумавшегося над проблемами языка и логики.

Так же в обсуждении проблем, связанных с софизмами, необходимо подчеркнуть, что не может быть и речи о реабилитации или каком-то оправдании тех рассуждений, которые преследуют цель выдать ложь за истину, используя для этого логические или семантические ошибки.

Все в истории повторяется, появляясь в первый раз как трагедия, а во второй - как фарс. Перефразируя этот афоризм, можно сказать, что софизм, впервые выдвигающий некоторую проблему, является, в сущности, трагедией недостаточно зрелого и недостаточно знающего ума, пытающегося как-то понять то, что он пока не способен выразить даже в форме вопроса.

Список использованной литературы
1) Ахманов А. С., Логическое учение Аристотеля, М., 1960.

2) Аристотель, О софистических опровержениях.

3) Б.Чернышев, Софисты. М., 1928.

4) Чернышев  Б.С. Софистика. — М.: 1951.

5) Ивин А. А. Логика (учебное пособие), М.: Знание, Издание 2, 1998.

6) Ивин А. А. Искусство правильно мыслить. — М.: 1990.

7) Маковельский А. О. История логики. — М., 1967. — С. 53.

8)Светлов В.А. О разрешимости одного неразрешимого спора, или Следовало ли Протагору подавать в суд на Еватла //Философские науки.1992.№ 2.

9)Брутян Г. Паралогизм,софизм и парадокс // Вопросы философии.1959.№1.

10) Павлюкевич В.В. Логико-методологический статус софизмов // Современная логика: проблемы теории, истории и применения в науке. СПб.,2002.

11) Кассен Барбара Эффект софистики. Перевод с французского А.Россиуса. М., 2000.

12) Краснопольская А.П. Софистика и софисты //Человек.М.,2004.№5.С.67-78.

13) Морозкина З.Н. Софист Горгий и его учение о бытии// Античность и современность.М., 1982. С.126-133.

14) Гиляров А.Н. Источники о софистах. Платон как исторический свидетель. Киев.

15) Лосев А. Ф., История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон, М., 1969

16) Осипова В. Г. О природе софистики, – Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1964.

1 Аристотель «О софистических опровержениях» / Аристотель / Соч. – Том 3 – С.536

2 Маковельский А. Софисты. / Маковельский А. – Баку, 1940. – С. 36-37.

3 Ивин А.А. Логика (учебное пособие) / Ивин А. А. – М.: Знание, Издание 2, 1998. – С.171.

4 Ю.А.Петров. Логические проблемы абстракций бесконечности и осуществимости. / Ю.А.Петров – М., 1967, С.69

5 Гегель. Сочинения, т. X. М., 1937, стр. 101–102; Гегель. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1974, стр. 259

6 Б.Чернышев. Софисты. / Б. Чернышев – М., 1928, C. 131.


7 Платон / Евтидем, 288

8 Б.Чернышев. Софисты. / Б. Чернышев – М., 1928, C. 148.

9 Горгий. Похвала Елене, В II

10 Платон. Евтидем, 272.

11 Гегель. Энциклопедия философских наук, т. I, C. 285

12 Т.Кун. Структура научных революций. М., 1975, гл. III

13 Секст Эмпирик. Против ученых, VII 65–87

14 Гегель. Сочинения, т. 10, C. 33.

15 А.С.Богомолов. Диалектический логос. Становление античной диалектики, C. 196

16 «Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах». М., 1972, т. I, C. 293

17 Ивин А.А. Логика (учебное пособие) / Ивин А. А. – М.: Знание, Издание 2, 1998. – С.173



Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации