Современные проблемы исследования культуры. Выпуск 2 - файл n1.doc

Современные проблемы исследования культуры. Выпуск 2
скачать (357 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc357kb.21.10.2012 10:54скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8




МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ

УНИВЕРСИТЕТ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВ

ВЫСШАЯ ШКОЛА КУЛЬТУРОЛОГИИ


С О В Р Е М Е Н Н Ы Е

П Р О Б Л Е М Ы

И С С Л Е Д О В А Н И Я

К У Л Ь Т У Р Ы
ВЫПУСК 2

Статьи и выступления на научных

конференциях преподавателей и

аспирантов Высшей школы культурологии,

кафедры культурологии и антропологии, а

также кафедры теории культуры, этики и

эстетики МГУКИ

МОСКВА
2001
Сборник рассмотрен и рекомендован к печати Ученым советом Высшей школы культурологии МГУКИ 21 мая 2001 г.

(Протокол заседания №11).
Редакционная коллегия:

д.ф.н.,проф.А.Я.Флиер (редактор-составитель),

д.ф.н.,проф.Н.Г.Багдасарьян,

д.ф.н.О.Н.Данилова,

д.ф.н.,проф.И.В.Кондаков,

к.ф.н.,доц.И.В.Малыгина,

к.культ.,доц.М.А.Полетаева (отв. секретарь).
Рецензенты:

д.ф.н.Э.С.Кульпин,

д.ист.н.Б.С.Каганови ч,

к.пед.н.,проф.М.М.Шибаева.
Редактор:

Е.В.Никулин.


© А.Я.Флиер, 2001 г.

© Высшая школа культурологии МГУКИ, 2001 г..
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Предлагаемый вниманию читателей сборник научных работ преподавателей и аспирантов Высшей школы культурологии, кафедры культурологии и антропологии, а также кафедры теории культуры, этики и эстетики Московского государственного университета культуры и искусств представляет собой некий “моментальный срез”, отражение состояния культурологической теории и истории культуры по взглядам и концепциям молодой поросли ученых, преподавателей и аспирантов МГУКИ на весну 2001 г. В сборник также включены статьи выпускников Высшей школы культурологии последних лет, поступивших в аспирантуры иных вузов и НИИ.

Сборник характерен тем,что в его состав вошли два типа работ: статьи, специально подготовленные для данного издания (они выделяются нали чием библиографи ческого указателя в конце каждой работы),и выступления отдельных авторов на научных конференциях,симпозиумах,круглых столах (эти публикации не содержат библиографи ческих ссылок).

Но главное,что не разводит,а,напротив,объединяет материалы,вклю ченные в это издание,это то,что они сравнительно адекватно отражают сегодняшний нау чный уровень исследований специалистов среднего и молодого поколений в сферах теории и истории культуры,культурологи ческой историографии и т.п. Сборник в своем роде о чень показателен с то чки зрения направленности исследовательских интересов тех,кто идет на смену сегодняшним корифеям культурологии. И самой важной новацией в работах этой новой волны молодых у ченых я бы признал выраженную нацеленность новой генерации на преимущественно конкретно-истори ческие изыскания,в отли чие от отвлеченного теоретизирования предшествовавшего поколения.

А.Я.Флиер

ЧАСТЬ I.
ТЕОРИЯ

КУЛЬТУРЫ
ОСНОВАНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ

ТИПОЛОГИИ КУЛЬТУРЫ
Флиер А.Я., доктор филос.н., проф.МГУКИ,

Горяинова О.И., канд.филос.н., доц. МПГУ
В научной и публицистической литературе последних десятилетий приходится сталкиваться со все нарастающим потоком новых определений тех или иных соци­аль­ных культур и субкультур – элитарная, народная, массовая, национальная и т.п. При этом в гео­метрической прогрессии воз­растает путаница в вопросах взаимосоотнесенности эли­тар­ной культуры и национальной, народной и массовой и т.п. В целом скла­дывается впечат­ление, что все это многообразие определений разнообразных со­ци­альных субкультур в принципе имеет право на существование, но нуждается в ка­ком-то упорядочении, раз­ведении по разным типологическим рядам, бази­рующимся на различных основаниях.

Одно из оснований для типологизации субкультур задает мето­до­ло­гия структурно-функционального анализа. Система социальных функций и по­рождаемых ими суб­культур базируется на объективных потребностях об­ще­ства. (Разумеется, мы остав­ля­ем за скобками первобытные общества с прин­ципиально неразделенными функциями и ми­фологическим сознанием и имеем в виду сооб­щества эпохи развитых городских ци­вилизаций с бо­лее или менее рациональными ми­ро­представлениями). Основываясь на этом принципе, мы можем выделить, по крайней мере, пять такого рода со­ци­ально-функциональных субкультур (часто называемых сос­лов­ными).

Во-первых, это суб­куль­тура сельских производителей (крес­тьян­с­кая), ре­ша­ю­щая первостепенную задачу обе­с­печения сообщества продук­та­ми пи­та­ния, адапти­рованная главным образом к эко­ло­гическим усло­виям суще­ствования сель­ского насе­ления и сравнительно мало под­вер­жен­ная изме­не­ниям под воздействием различных исторических коллизий жиз­ни этно­са. Исторически эта субкультура сфор­ми­ровалась в эпоху поздней первобыт­ности (на “варварской” стадии развития) и, не­смот­ря на по­сле­дующие трансформации под вли­я­нием городской культуры, в наиболь­шей мере со­хра­нила этнографическую куль­тур­ную специфику своего этноса, и поэто­му мы обычно отождествляем ее с народной.

Во-вторых, это субкультура городских производителей (торгово-реме­сленная, буржуазная, пролетар­ская и пр.), выполняющая важнейшую фун­к­цию обеспечения об­щества ма­те­риальным инструментарием социальной деятельности (оружием, оруди­ями труда, сред­­­ствами связи и транспорта, системами фиксации, хранения и распространения ин­формации, инфраст­руктурой ос­военных территорий, городами и городской средой, пред­мета­ми быта и роскоши и т.п.). Эта суб­культура адаптирована, прежде всего, к по­треблению возрастающего по­тока собственной продукции и регулиру­ется потребитель­ским спросом, торговлей, модой, научно-техническим и иным про­­грессом, рекламой и пр. Исто­рически она возникла на очень ран­ней стадии разделения труда, с появле­нием первых специализирующихся на ремеслен­ном производстве деятелей (гончаров, до­мо­стро­и­те­лей, резчи­ков по кости и камню), бурно развилась с появлением городов и госу­дарств (а также эли­т­ных “эксклюзивных” заказ­чиков на особо качественную про­дукцию ремесла, с чего, собственно, и на­ча­лось искусство), но со­циально возобладала, начи­ная с эпохи буржуазных революций и перехода к интенсивному промышленному произ­вод­ству, и ныне называется суб­культурой финансово-предпринимательских кругов (вер­­ху­шечная ее часть) и работников го­род­ской промышленности, сфер тор­­го­в­ли и обслуживания (низовая часть этой субкультуры).

В-третьих, это субкуль­тура про­из­во­ди­телей интеллектуальной проду­к­ции (научная, кле­ри­каль­ная, интеллигентская, гума­ни­тарная, художест­вен­ная, образователь­ная, информационная), вырабатывающая ра­циональ­ные и образно-чувст­вен­ные знания и представления о мире и интеллекту­альные технологии, обес­печи­вающая психологическую адаптацию чело­ве­ка к самому себе, соб­ствен­ной смертности, сложности и многообразию ок­ружающего мира, тем или иным способом систематизирующая эти зна­ния и образы, хра­ня­щая и транслирующая их следующим поколениям. Ис­то­ри­чески эта суб­куль­тура возникла также на исходе эпохи первобытности в ли­це первых ша­­ма­нов, жрецов, мудрецов, старейшин и пр. На раннеклас­со­вом этапе она ре­ализо­вывалась преимущественно в формах мифологии и религии, а так­же обслуживавшего их ис­кусства. Появление философии и естественной науки ознаменовало переход к более рациональным методам мироосмыс­ле­ния и мироотражения, современному образованию, информа­ционной ку­ль­туре и пр. Очень часто именно эту субкультуру называют эли­тарной, что в корне не­верно; это именно интеллектуально-информа­ци­онная субкульту­ра, как правило, состо­ящая на службе у пра­вящей элиты, но ре­ально к ней не принадлежащая.

Собственно элитарная суб­культура (в-чет­вертых) – это суб­культура про­­изводителей социального порядка – тех, кому реально при­­­надлежат вла­­стные полномочия над обществом, право судить и регули­ровать соци­альную жизнь, законно применять вооружен­ное насилие, про­водить вне­ш­нюю и внутреннюю политику, распределять общественное бо­гатство меж­ду теми или иными социальными слоями и т.п. Сегодня нам труд­но сми­риться с мыслью о том, что представителем элитарной субкуль­туры явля­ется постовой мили­ци­онер, а не вы­дающийся писатель, но вспо­м­­ним не столь далекие времена, когда лю­бой сержант гос­безопасности об­ла­дал не­пререкаемой властью над Максимом Горь­ким, Дмитрием Шос­та­ко­вичем и иной интеллектуальной элитой страны. Исторически элитарная суб­куль­тура ведет свой род от военно-администра­тивной верхушки вар­вар­­ских пле­­мен, ближневосточных царьков и их армий, “солдатских избранников” – римских императоров, феодальной земельной ари­стократии, рыцарства, дворянства. Нам все время кажется, что элитар­ная культура должна быть особенно утонченной, эстетичной и т.п. Это дей­ствительно характерно для европейской аристо­кратической культуры пост­ренессансной эпохи. Но мы должны помнить обо всей исто­рии челове­чества; а в ней римские легио­неры, японские са­мураи, мон­гольские баты­ры, европейские крестоносцы, ис­панские конкистадоры, рус­ские бояре, гитлеровские штур­мовики, ста­лин­ские гэбисты и т.п. уж никак не состав­ляли интеллек­туальный цвет на­ций. Да это и не требовалось. Социальные за­дачи элитарной куль­ту­ры все­гда состо­яли в поддержании и воспроизводстве существующего порядка (по­ли­ти­ческого, идео­ло­гического и иного). А это с равным успехом осу­ще­ст­вляли как “утон­чен­ные” аристо­краты, так и неграмотные ландскнехты.

И, наконец, в-пятых, это суб­куль­тура наруши­те­­лей социального по­рядка, которую принято на­зывать маргинальной, кри­ми­нальной и т.п. Име­ется в виду не только суб­культура уголовно-лагерных кругов, но в равной мере и мир проституции, наркомании, бомжей, поли­ти­­ческого терроризма, революци­онного и на­ционально-освободительного подполья и прочих про­явлений не легитим­ных в дан­ном обществе спо­со­бов существования, обо­гащения, захвата по­лити­ческой власти и пр. Понят­но, что эта субкультура появилась на свет одновременно с субкультурой ус­­­та­­но­в­ления порядка и является ее зеркальным отражением, только со зна­­­ком “минус”. Многим, наверное, было бы приятней называть это явле­ние “контр­культурой” или “ан­ти­куль­турой”. Но, увы, по всем показателям и характеристикам вид­но, что это вполне “нормальная” субкультура лю­бо­го общества, обладающая не мень­шей упорядоченностью, нормативнос­тью, этикой и эстетикой, не­же­ли любая из рассмот­ренных выше социально-функцио­нальных субкультур.

Распределение культуры, связанной с выделением социальных функ­ций, ориентировано на социальную дифференциацию общества. Но су­ще­­ст­­вует и ти­по­логический ряд, имеющий обратную ориента­цию, т.е. выяв­ляющей типы культур, “работающих” на разные варианты социальной кон­­со­ли­дации. Речь идет о куль­ту­рах этнического и конфессионального про­филя. С этих позиций культуру лю­бо­го этноса можно дифференцировать по историческим этапам ее разви­тия, выделив, по крайней мере, три иерархические ступени.

Во-первых, ро­до­племенную, в которой основным механизмом регу­ля­ции и упорядочивания социальной жизни народа выступают преимущест­венно брач­ные и кровнородственные отно­ше­ния и взаимные обязатель­ства. Именно на этом эта­пе возникает членение народа на роды, кланы, тей­­пы и т.п., ин­ститут кро­вной мести и род­ственной солидарности, более зна­чимый, чем обще­племенной. На этом этапе раз­вития этноса все опре­де­ляется обычаем и ри­ту­алом. Это даже еще не традиции (как вос­по­минания о сакральных за­ве­тах богов). На этом мифопоэтическом уровне чело­вечес­ко­го сознания боги (или духи предков) еще живут среди людей и непосре­дственно управляют их поведением, а глав­ное – их брачно-родственными отноше­ниями как един­ственным социально регулиру­ющим механизмом, по­скольку разделения труда и функций на этом этапе еще нет или они на­хо­дятся на эмбриональном уровне развития.

Во-вто­рых, собственно эт­ни­ческую стадию, на которой происходит фа­ктическое формирование эт­носа как социокультурной целостности, его основных традиций как воспоминаний о един­стве про­исхождения и исто­рической судьбы, этнических ментальностей как вы­ра­зителей социального опы­та совмест­ного существования и выживания, за­крепившегося на уров­не нерефлекси­руемых стереотипов сознания и по­ве­дения. При этом этнос оста­ется жестко страти­фи­цированным на описан­ные выше функциональ­ные субкультуры, каждая из которых развивает свой собственный вариант об­щеэтнической культурной тради­ции (и еще не известно, какой из них возобладает в будущем в качестве общенационального), разде­лен на мно­жество региональных и сословных языковых диалектов, как пра­­ви­ло, еще не обладает единым литературным языком, художественным стилем и т.п. Основным механизмом социальной регуля­ции при этом стано­вится единая религия и в редких случаях политическое единство под властью единого го­су­даря. Ни о каком сколь-либо целостном этническом сознании в эту эпо­ху говорить не приходится. На этом этапе этнос еще весьма историче­с­ки неустойчив; любое небла­го­приятное сте­че­ние обстоятельств легко при­водит к его расчленению, а то и полной ас­си­миляции в соседних на­ро­дах. Впрочем, реальность подобной опасности во многом зависит от глу­бины и специфичности религии, более всего скре­п­ляющий единство эт­носа на этом эта­пе его истории.

И, в-третьих, мы выде­ляем национальную стадию, на которой этнос ста­­но­вится общностью не толь­ко “мемориаль­ного” типа, основанной на един­­стве исторической па­мя­ти, но обретает и серьезную “прогнос­тиче­с­кую” составляющую сво­его на­ционального само­сознания, т.е. у него появ­ля­ется общая осознаваемая цель развития на бу­дущее, национальная идея или мечта. Как правило, все это ре­ализуется в фор­мах национального госу­дарства. Национальное самосозна­ние этноса к этому вре­мени становится вполне рефлексивным и признак на­циональной принадлежности, не играв­ший существенной роли прежде (по сравне­нию с религией), теперь стано­вится важнейшей составляющей лич­ностной самоидентификации каждого гражданина. По мере исчезновения сослов­ных перегородок начина­ют вы­ра­батываться общенациона­льные стан­дарты литературного языка, стиля по­веде­ния, образования, политичес­кой и пра­вовой культуры, чему способ­ствуют становление всеобщей гра­мот­ности, распрос­транение средств мас­совой информации, формирование мас­совых национа­льных ар­мий, осно­ван­ных на всеобщем призыве на во­ин­скую службу, развитие демократиче­ских выборных институтов, вовле­кающих все население в общенациональ­ную поли­ти­ческую жизнь, и т.п.

Поскольку конфессиональная культура, как правило, является фраг­ментом этнической, она членится по историческим стадиям примерно ана­логичным образом.

Таким образом, типологизируя культуру по этому объединяющему при­­­з­наку, мы обнаруживаем три уровня развития культуры этноса: родо­п­ле­менную, следы которой наблюдаются в наиболее архаических об­рядах и поверьях, этни­ческую, наиболее ха­рактерным носителем которой в более позднее время становится крестьянское сословие (благодаря чему по­ня­тия “крестьянская”, “народная” и “этнографическая” культуры обычно упот­ребляются как си­нонимы) и, наконец, национальную, основные специфиче­ские черты которой, как пра­вило, концентрируются в городской культуре Нового и Новейшего вре­мени, син­тезируя в себе элементы элитарной, ин­теллекту­альной и буржу­азной субкультур. Исто­рически самоочевидно, что родоплеменная куль­ту­ра характерна для эпохи первобытности, этническая – для доиндустриальных городских цивилизаций (в наибольшей ме­ре для эпохи феодализма), национальная – для периода буржуазных индустри­альных цивилизаций.

Однако темп хода истории постоянно ускоряется, и уже начинает фор­мироваться постиндустриальная цивилизация, для которой сохранение на­цио­наль­­ных культур ста­новится явным анахронизмом. В развитых странах Запада все громче заяв­ляют о себе явления транснациональной мульти­­куль­турности, порожденной “вавилон­ским” смеше­нием представителей раз­­ных этносов, что характерно для мегаполисов современной западной ци­ви­лизации. Ка­кая культура сложится в постиндустриальных странах на базе описан­ной тен­денции, пока еще прогнозировать рано. Ясно лишь, что признак на­цио­на­льной при­надлежности как существенная характеристика человека без­воз­вратно уходит в прош­лое; в цивилизованных странах об этом даже не­при­лично спрашивать, как о религиозности или сексуальной ориентации со­беседника. Таким образом, мы стоим на пороге фор­­миро­ва­ния какой-то но­вой “постнациональной” культуры, но какие черты она бу­дет иметь, мы еще сказать не можем.

И, наконец, еще одно измерение, дающее нам третий ракурс социаль­ной типологизации культуры, функционально направленной на упорядо­че­ние образов жизни со­об­ществ. Наукой уже давно установлено, что куль­ту­ру любого народа или соци­ального сословия можно разделить на два “кры­ла”: специализированное и обыденное. Спе­циализированных субкультур столько, сколько на Земле профессий, спе­циальностей, квалификаций. Ос­во­ение человеком той или иной специализированной субкультуры связано с получением соответствующего профильного образования. А обы­денную куль­туру человек осваивает в процессе домашнего воспитания и общения со своим социальным окружением. Обыденная культура включает в себя как знание языка, так и основных со­циальных и культурных норм коллек­тивной и личной жизни, нравов и обычаев того общества, где человек жи­вет. Это называется социаль­ной адекватнос­тью и культурной компетент­ностью личности по отношению к обществу прожи­ва­ния. Если специали­зированные субкультуры форми­руются и развиваются по мере историчес­кой эволюции соответствующих сфер деятельности и общего научно-тех­ни­ческого прогресса, то обыденная культура эволюционирует крайне мед­лен­но, остается в большой мере тра­диционной и часто отражает черты уже не актуального социаль­ного опыта давно минувших эпох.

Но мы уже гово­рили, что история все больше и бо­льше ускоряет свой темп. И это не по­этическая метафора: налицо реальное ускорение процес­сов разделения тру­да, специализации в деятельности, не говоря уже о тем­пах обмена и об­работки информации, переработки и использования энер­гии, перемещения в пространстве, смены политических режимов, принятия управленческих решений и т.п. И где-то со вто­рой половины прошлого столетия, а особенно в нашем ХХ веке тради­ционная обыденная культура го­родской жизни стала все менее соответство­вать со­циальным и техниче­с­ким реалиям жизни, увеличивающимся по­то­­кам ин­фор­мации и т.п. Обще­ствам развитых стан потребовалась какая-то новая обы­ден­ная городская культура, более соответствующая реалиям се­год­няшней жизни.

Бла­годаря этому новому социальному запросу, начиная с конца прош­лого века в Европе и Америке начала формироваться новая спе­цифическая обыденная культура город­ско­го населения, ориентирован­ная не на исто­ри­ческую традицию, а на освоение послед­них достижений научно-техни­че­ского прогресса (по крайней мере, в области обеспече­ния потреби­теля раз­личными социальными благами). Эта новая обыденная куль­тура город­ско­го населения ХХ века в последние десятилетия получила название “мас­со­вой культуры”. В этой культуре в наибольшей мере проя­ви­лась ак­туальная тен­денция преодоления национальной замкнутости тра­дицион­ных куль­тур, мультикультурного сме­шения различных черт и тра­диций. Ко­нечно, мас­совая культура еще очень молода, и для нее харак­терны все из­держки эмбрионального периода. Для сравнения, полюбуйтесь изо­бра­же­­нием че­ло­веческого эмбриона первых недель развития и поду­май­те, насколько это еще не похоже на “Монну Лизу” Леонардо. Поэтому не стоит слиш­ком стро­го судить современную массовую культуру. Что из нее вый­дет в на­сту­пившем веке, после того как с нее осып­лется шелуха коммерче­ского ажи­отажа, мы еще посмотрим…

Таким образом, мы призываем не проводить некорректных сопос­та­влений и противопоставлений раз­ных культурных явлений. Скажем, тра­ди­ционной интеллекту­альной культуры и мас­совой, городской и сельской. Между ними столько же общего, как между компьютером и каменным топором. Но главное в том, что каж­дая субкультура решает свои специфические социальные за­дачи и ни од­на из них не лучше и не хуже другой и не может функцио­нально заменить другую. И никогда даже самая со­вер­шенная интеллекту­альная рефлексия не могла компенсировать человеку дефицит эмоциональ­ного пе­ре­живания мира, в котором он живет, а раци­ональное знание – ир­рационально-образного мироощущения и отображения реального или во­об­ражаемого (“мечтаемого”) мира в искусстве, рели­гии и т.п. Мы знаем, как часто нарушение этой имманентной иррациональности и эмоциональ­но­сти человеческого мировосприятия приводило к психическим заболева­ниям и пр. А то, что на вкус и цвет товарищей нет – так это личное дело каждого из нас.

живания мира, в котором он живет, а раци­ональное знание – ир­рационально-образного мироощущения и отображения реального или во­об­ражаемого (“мечтаемого”) мира в искусстве, рели­гии и т.п. Мы знаем, как часто нарушение этой имманентной иррациональности и эмоциональ­но­сти человеческого мировосприятия приводило к психическим заболева­ниям и пр. А то, что на вкус и цвет товарищей нет – так это личное дело каждого из нас.

СТРУКТУРА НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ:

ОПЫТ КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Полетаева М.А., канд.культурол., доц. ВШК
В своём докладе я попытаюсь смоделировать структуру нацио­наль­ного самосознания через выявление бинарных оппозиций.

Национальное самосознание является специфической формой куль­турной рефлексии, которая предстает важнейшим механизмом формирова­ния дуального смыслообразования. Семантическое содержание этой реф­ле­к­сии определяет такие системные качества национального самосоз­нания, как приоритеты направлений смыслообразования и моделирования, соци­альное вос­про­из­водство, интерпретация образов идентичности, напра­в­лен­ные в конечном счете на повышение уровня консолидированности нации.

Прежде всего небходимо разделить понятия “этнического” и “национального” самосознания исходя из семантической усложненности по­сле­д­него по сравнению с первым. Я полагаю, что этническое самосозна­ние в комплексе своих проявлений (авто- и гетеростереотипы, представле­ние об автохтонности происхождения этноса, этнические ценностные ори­ен­тации и идеалы, картины мира, образы идентичности и их воспроизвод­ство и пр.) является составной частью национального самосознания на уровне ментальных установок и образов, представляя из себя основание структуры национального самосознания.

Предлагаемая модель структуры и составляющих компонентов национального са­мосознания является абстрактной конструкцией, базирующейся на развертывании дуальной оппозиции “мы – они” на двух уровнях: в бинарной системе культурного времени и пространства, ориентированной прежде всего на выделение собственного этноса из его инонационального окружения в нерасчлененном (или слабо расчлененном) пространственно-временном континууме традиционного сознания, и в тернарной, вклю­­чающей в себя более или менее отрефлексированные и дифференциро­ванные в своем смысловом многообразии концепции прошлого, насто­ящего и будущего своего этноса, ориентированные не только на самовыделение за счет противопоставления собственного этноса другим, но и наце­лен­ные на по­иск имманентных оснований для его внутренней социальной консолида­ции. Высшим проявлением такого рода национального самосознания можно считать выработку национальной идеи, синтезирующей обе эти задачи и укорененной в этическом идеале этноса.

При структурировании национального самосознания необходимо, в первую очередь, выявить его существование на двух уровнях – массовом и специализированном, из которых первое по существу является более или менее трансформированным этническим самосознанием доиндустриальной эпохи, а второе – уже собственно национальным сознанием периода становления буржуазных наций. Если массовое этно-национальное само­сознание пред­ста­вляет собой результат стихийного и более или менее сум­бурного эмоционального ощущения этнокультурных оснований для выде­ления собственного этноса из круга соседей, выявления отличительных мар­керов собственной самобытности и т.п. и сравнительно мало направленно на социальную консолидацию (осложняемую жесткими со­словными разграничениями внутри этноса), то специализированное национальное са­мосознание является продуктом интеллектуальной деятельности и теоре­ти­ческой рефлексии элиты, вырабатывающей соответствующие идеи с точки зрения своего понимания национальных интересов. Такого рода самосозна­­ние, выражаемое в специализированных формах, выступает в виде идео­ло­­гических учений и теорий и, как правило, не получает массового рас­про­странения в обществе. В отличие от стихийного чувства этнической общ­но­сти, охватывающего народные массы лишь в сравни­тельно редких, кри­тических для истории этноса ситуациях и существую­щего преимущественно в несистематизированных, разговорно-фольклор­ных формах, нацио­наль­ное самосознание формируется, фиксируется и функционирует в сво­их институционализированных проявлениях (“культурных текстах”, а по­рой и нормативных документах) и решает оп­ределенные политические за­да­чи, актуальные для правящей элиты. В эпоху формирования нации (пе­ри­од становления индустриального общества) именно элита обнов­ля­ет со­держание исторического и социальнонаучного знания, целями ко­то­рых ста­­новится разработка теории этноса в модально­сти прошлое-насто­ящее-бу­дущее (национальной мифологемы) как основания для консолидации на­ции.

Вместе с тем различные группы элиты не только производят идеи, но и распространяют, внедряют их в массовое сознание. При этом посте­пенно деградирует специализированный характер национального самосознания, “размывается” его сложность и утонченность, оно начинает обретать более примитивные, редуцированные к элементарным мифам формы и существовать именно как массовое самосознание нации в целом. В данном аспек­те оно содержит в себе мнения (реже – доказательные зна­ния) об особенностях как своего этноса, так и других народов, словесные, образные авто- и гетеростереотипы, представления об истории, настоящем и будущем сво­ей общности, государственности, о принципах взаимоотно­шений внутри и вне этнической среды. Замечу, что массовым сознанием принимается толь­ко то, что развивает на новом уровне те или иные уже закрепившиеся в традиции стереотипы и мифологемы этнического самосознания.

Общим для любой формы самосознания является то, что его форми­рование и развитие происходит в рамках антитезы “мы – они”. Эта дихо­то­мия является основой существования любой общности. Однако на уровне этнического самосознания эта дуальность выступает только как от­ражение не­посредственного исторического опыта взаимоотношений с со­седними на­родами. В зависимости от характера отношений с теми или иными со­се­дями (от сотрудничества до истребительных войн) складыва­ются представления как о собственных отличиях, так и о специфических чертах на­ци­онального характера других народов. При этом образы иных этнических общностей, как правило, формируются на основании сравни­тельно случай­ных исторических прецедентов, связаны с масштабами куль­турных разли­чий, уровнем совпадений или несовпадений систем ценност­ных ориентаций, исходят из актуальных социальных интересов и традици­онных ценно­стей собственного этноса, образ которого и является эталоном – образцом единственно правильного поведения и суждения о мире.

Нация представляет собой более сложную социокультурную общ­ность, внутри которой происходит постепенное сглаживание сословных (при сохранении иных социальных) и местных этнографических различий и стандартизация культурных образцов в масштабе всего сообщества (на­пример, всеобщая грамотность населения на основе национального образо­вательного стандарта, сложение общенационального литературного языка, всеобщее распространение средств массовой информации и т.п.), диффузия некоторых элементов и черт элитарной и народной, городской и сель­ской субкультур. Но одновременно углубляется дифференциация черт про­фессиональных субкультур, локализуется область применения норм обы­денной (этнографической) культуры при расширении зоны актуально­сти спе­циализированных (и в значительной мере интернациональных) куль­ту­р­ных элементов, формируется более или менее интернациональная (муль­тикультурная) по своему составу массовая культура как промежу­точная ме­ж­ду обыденной и специализированной и т.п. Национальная куль­тура существенно теряет свою этническую специфичность по сравнению с сос­ловной этнической. Моделирование образа “мы” и образа “они” в этих ус­ловиях становится более сложным, что порождает необходимость по­иска и реализации новых оснований и принципов социокультурной интеграции и консолидации, которые базируются преимущественно на функционировании политических, правовых, религиозных и иных институтов. Отметим, что этнографические комплексы консолидации в ос­новном не институционализированны, а конвенцио­нальны, тогда как в случае с нацией мы имеем дело прежде всего с институтами национальной интеграции, регуляции, стан­дартизации и т.п.

Базисом предлагаемой модели национального самосознания служат экзистенциальные основы человеческого бытия, выраженные в категориях культурного времени и пространства. Метаоппозиция “мы – они” начинает наполняться реальным содержанием, лишь будучи спроецирована на дан­ную “систему координат”.

Если для этнической общности важнейшим признаком консолидации является единство происхождения, т.е. прошлого (как правило, мифологи­ческое, но это не имеет никакого значения с точки зрения действенности данной идеологемы), то в рамках национального самосознания более акту­альным основанием общности является организация специфического (“на­шего”) времени культуры как важнейшего аспекта модели мира. Спе­цифи­ка времени культуры состоит в том, что его образ всегда метафоричен и он конструируется каждой культурой по-своему. Его различные модифика­ции – обыденные, исторически зафиксированные, тео­ретические – выражают глубинные особенности миропонимания. Все спо­собы конструирования вре­­мени культуры: цикличность, прогрессизм, обращенность к прошлому (мемориальность), христианская концепция “эона эонов” и так далее, ре­ша­­ют преимущественно одну задачу – создание синхронности мироощущения людей в качестве экзистенциального условия их коллективного су­ще­ст­во­вания. Такого рода синхронность может касаться совместного пе­ре­живания “Страстей Господних” во время литургии, апологетического по­рыва в коллективном обожании вождя, общей “национальной мечты” и т.п. Так или иначе, но речь идет не столько о жи­тей­ских реалиях, сколько о той или иной мифологеме, вызывающей эмоциональный резонанс, коллек­тивное переживание в общенациональном мас­штабе. На уровне этнического самосознания проис­ходит выработка кон­цепции единства во времени и духе, то есть идеи экстрапсихологического резонирования и преемственности в чем-либо.

В сознании всегда подразумевается единство временных и про­стран­ственных характеристик происходящего. Для этнического самосознания свой­ств­ен­но моделирование “правремени”, в котором было рождено и вы­ращено насто­ящее состояние этноса, и сакрализация этого прошлого, ин­тер­прети­руемого как “путь предков”; определенную роль играет также и идея единства в пространстве и в сфере власти (опять-таки в ее мифологизиро­ванной сакральности), которая выдвигается в качестве важнейшего основания для консолидации социокультурной общности.

Второй семантический уровень развертывания дуальной оппозиции “мы – они” происходит в тернарной системе прошлое-настоящее-будущее. Национальное самосознание отражает тот период в развитии этноса, когда становление социокультурной общности приходит к целостности в един­ст­ве экономической, политической, социальной и духовной культуро­твор­че­ской жизнедеятельности. Появление истории народа как отрефлек­сиро­ванной концепции его прошлого (в отличие от мифологемы его “божествен­ной избранности”) – это отражение процесса формирования новых ка­честв этноса, что и приводит к возникновению нации. На такую роль исто­рии, когда на определенном этапе она превращается в компонент националь­ного самосознания, обратил внимание еще в прошлом веке русский ис­торик и публи­цист К.Д.Кавелин: “Когда-то история привлекала, как лю­бо­пытная сказка о старине. Быль могла тогда безнаказанно перемешиваться в ней с небылицей… После история стала поучением, справкой. Что и как происходило прежде, служило указанием и советом в практической де­ятельности… Напоследок история делается источником и зеркалом на­род­ного самосознания”. История как теоретическая концепция бытия на­рода в прошлом направлена в то же время на определение настоящего и будущего нации. Общность исторических условий бытия нации выража­ется прежде все­го в единообразии многих элементов институциональных культур – ре­ли­гиозных, политико-правовых, торгово-экономических, на­учно-обра­зова­тельных, художественно-эстетических и т.д., а также в чер­тах обыденной культуры – в нормативно-стилистических признаках образа жизни, форм социальной престижности, картины мира.

Правда, в общественном сознании фиксируются лишь те события, ко­торые воспринимаются как образцы успеха или крушения. В националь­ном самосознании особо важным является тезис о роли объединения как предпосылки прочности, силы и влиятельности нации, как залог ее рас­цве­та. Единство связывается во многом с сильной властью, способной проти­во­стоять внутреннему расколу и внешним противникам. Это представление возникает даже в условиях, когда нация лишена своей госу­дарст­вен­но­сти и оказывается в подчинении и зависимости.

Как мы видим, в национальном самосознании временные рамки ку­ль­туры раздвигаются за счет включения накопленного опыта и расши­ре­ния циклов жизнедеятельности. История нации включает в себя не только мифы о возникновении данного народа и его особенной “богоиз­бран­но­сти”, но и память о становлении его реальной государственности, религи­озной и культурной самобытности и т.п. Разумеется, и националь­ному самосознанию не чуждо некоторое мессианство, но в отличие от са­краль­ной миссии “богоизбранного” этноса, вечно страдающего от несправедливых соседей, национальное мессианство, напротив, имеет от­тенок опреде­ленного “патернализма” со стороны победителя в историче­ском соперничестве, является “бременем белого человека” по отношению с малоразвитым народам и т.п.

В представлении о прошлом в категориях дуальной оппозиции “мы – они” важно представление о традициях, которые образуют коллективную па­мять нации, обеспечивая ее самотождественность и преемственность в ра­звитии. Социальная и групповая дифференциация оказывает существен­ное влияние на интерпретацию и использование общенационального куль­турного наследия; кроме того, отдельные группы, классы, слои обладают сво­ими локальными традициями. В социально дифференцированных об­ще­ст­вах существует также множество разнообразных временных ориентаций, устремлений на ту или иную историческую эпоху, рассматри­ваемую в качестве “подлинно” традиционной и образцовой. Отсюда в са­мосознании нации возникает множественность и противоречивость традиционных ку­ль­турных форм и их интерпретаций.

Вместе с тем, каждое поколение, получая в свое распоряжение опре­деленную совокупность традиционных образцов, не просто воспринимает и усваивает их в готовом виде; оно всегда осуществляет их собственную интерпретацию и выбор. В этом смысле каждое поколение выбирает не только свое будущее, но и прошлое. Тем не менее, элементы исторического опыта, преднамеренно воспроизводимые в традиции, поддерживают в жизни нации, при всей ее социальной сегментарности, единообразие в не­которых фундаментальных чертах: образ жизни, картина мира, этические нормы, эстетические предпочтения и т.д. Специфика ис­торической судьбы и исторических условий существования проявляется в жизни нации также и в виде специфики норм и стандартов деятельности, взаимодействия, по­ведения, сложившихся в конкретно исторических ус­ловиях бытия данной социокультурной общности.

На данном уровне наряду с дуальной оппозицией “мы в прошлом” – “они в прошлом” существует и антитеза “традиция” – “новация”, которая во многом порождается взаимодействием нации со своим социальным ок­ружением. При этом происходит обмен культурными формами, которые в зависимости от их престижности и соответствия социальным целям нации, заимствуются друг у друга. Хорошо известны примеры, когда новации со­знательно ори­ентированы на разрушение традиции. В этой связи нам пред­ставляется, что одна из функций национального самосознания заключается в поиске меры соотношения традиции и новации, которая наиболее эф­фек­тивно служит консолидации социокультурной общности.

Редуцирование национального самосознания к категории “настоя­щее” происходит в актуальной зоне культуры. Содержательным аспектом самосознания в этой области становится категория социальных целей. Мы разделяем точку зрения А.Я.Флиера, предложившего понимать под ними “…такие стимулирующие социальную активность разделяемые людьми ус­тановки, которые порождены самоопределением людей в качестве чле­нов единого коллектива и выделением ими из числа прочих особой группы интересов, связанных с сохранением и воспроизводством самого данного коллектива как устойчивой социальной целостности, воспроизводством или достижением в перспективе желательных форм и условий его жиз­не­деятельности”. В самосознании нации присутствует целый комплекс раз­но­образных целей, служащих в конечном счете повышению уровня соци­аль­ной самоорганизации и коммуникации его членов. Формирование акту­альных социальных целей приводит к необходимости нормирования и стан­дартизации общепринятых форм коллективной жизнедеятельности.

Определение национальных интересов, их интерпретация и ак­куму­ляция в категорию национальных целей является важнейшей задачей национального самосознания наряду с выработкой норм и форм социаль­ной жизни, которые в своей совокупности являются основой устойчивости социокультурной общности.

В национальном самосознании представление о будущем на­ции вырабатывается в основном элитой на уровне идеологии. Националь­ная идео­логия представляет собой способ и технологию социокультурной регуляции, с помощью которых этнос психологически адаптируется в ок­ружа­ю­щей социальной среде, достигает необходимого уровня комфортно­сти в сво­ем существовании. Национальная идея служит фундаментальным осно­ванием национальной идеологии. Семантическим содержанием националь­ной идеи является представление о миссии данной нации в об­щемировом историческом процессе. В ней обосновываются общие для на­ции системы норм и ценностей, решается вопрос о смысле коллективной жизни этноса, намечаются перспективы общественного развития. Национальная идея яв­ля­ется сложным интеллектуальным построением, форми­рующимся в ходе напряженных дискуссий между выдающимися предста­вителями иинтеллек­туальной элиты. Таким образом, национальную идеологию можно оп­ре­­делить как широкомасштабную программу по реа­лизации национальной идеи, основанием которой является этический идеал этноса, представляющий из себя продукт стихийной рефлексии эт­носом своего социального опыта.

Подводя предварительный итог, мы можем предложить модель стру­к­туры этнического самосознания, в котором мы усматриваем редукцию ме­таоппозиции “мы – они” к экзистенциальным основам бытия, выраженным в категориях пространства и времени. На этом уровне происходит вы­ра­ботка идей-концепций, служащих основанием для консолидации этноса. Среди них важнейшими являются: 1) идея единства этноса во времени и духе (в происхождении и религии), 2) идея единства в пространстве и сфе­ре власти (территории и государства). Но, так или иначе, в этническом са­мосознании доминирует момент мемориальности; этнос – это единство на основании общей памяти о дне вчерашнем, актуально пе­реживаемом еще и сегодня.

Только на уровне национального самосознания (в отличие от этниче­ского) происходит концептуальная интеграция представлений о прошлом, настоящем и будущем, выраженных преимущественно в теоретической фор­ме. Национальное самосознание зиждется как на исторической памяти, так и на актуальных социально-политических и экономических потребно­стях социума, но также и на общности перспектив развития, на вере в об­щее будущее. Этот синтез мемориального, актуального и прогностиче­с­ко­го начал в самосознании нации задает принципиально иную психологи­че­скую установку для единства членов нации, иное переживание собст­вен­ной истории, превращающейся из просто воспоминания об общем прош­лом в специфическую форму объяснения (рационализации) настоя­щего и по­строения “национального проекта” на будущее, концептуально сформу­ли­рованного в национальной идеологии.
  1   2   3   4   5   6   7   8


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации