Гуй гу-цзы: классик политической стратегии - файл n1.doc

Гуй гу-цзы: классик политической стратегии
скачать (226 kb.)
Доступные файлы (1):
n1.doc226kb.04.12.2012 04:54скачать

n1.doc

  1   2
ГУЙ ГУ-ЦЗЫ:  КЛАССИК ПОЛИТИЧЕСКОЙ СТРАТЕГИИ

               

Автор трактата “Гуй Гу-цзы” – один из самых таинственных персонажей в истории китайской философской литературы. Ни имя его, ни место, где он родился или жил, ни какие-либо другие обстоятельства его жизни неизвестны. Полная и в общем довольно редкая для Китая анонимность. Его литературный псевдоним, давший название трактату, означает буквально  Ученый Чертовой  Долины. Прозвище не только колоритное, но и в своем роде примечательное: в древних сказаниях упоминается некая Чертова Долина, где прародитель китайской цивилизации Желтый Владика – личность совершенно мифическая – нашел драгоценный треножник, ставший символом его власти.

 Древний историк Сыма Цянь, посвятивший автору “Гуй Гу-цзы”, несмотря на его безвестность, биографическую заметку, смог сообщить лишь то, что Гуй Гу-цзы был “мужем эпохи Чжоу, скрывшимся в уединении”. Отшельнический образ жизни не помешал обитателю Чертовой Долины приобрести славу основоположника китайского искусства стратегии. Он слывет наставником  знаменитых дипломатов и стратегов древности Су Циня и Чжан И, которые в III в. до н.э. очень помогли правителю царства Цинь разгромить поодиночке его противников и объединить под своей властью весь древний Китай. Некоторые, впрочем, полагают, что Су Цинь и Чжан И сами являются авторами трактата “Гуй Гу-цзы”, а именем своего наставника воспользовались для того, чтобы придать своим писаниям больше веса. По мнению же других, Су Цинь и Чжан И добавили к наставлениям своего учителя лишь три последних главы (не имеющие нумерации в оригинале).

Впервые книга “Гуй Гу-цзы” упоминается в библиографическом указателе, относящемся к концу VI в. Чуть ранее известный ученый-даос Тао Хунцзин написал к ней комментарии. Очевидно,  текст трактата сложился окончательно в первые столетия н.э.,  однако  его содержание и лексические особенности позволяют датировать его возникновение  III-II вв. до н.э.

Со временем “Гуй Гу-цзы”  вошел в число популярнейших книг в области военной и политической стратегии, хотя многие конфуцианцы критиковали отца китайской дипломатии за его равнодушие к моральным устоям общества и беспринципность (обвинение довольно-таки несправедливое уже потому, что ни одно общество не может жить только формальными правилами). Особенно резко высказался в XIV в. ученый Сун Лянь, утверждавший, что советы Гуй Гу-цзы – это “суетливое знание змей и мышей” и что “тот, кто воспользуется ими в семье, погубит семью; кто воспользуется ими в государстве, погубит государство, а кто воспользуется в Поднебесной, погубит Поднебесную”. Можно не сомневаться, впрочем, что подобные инвективы только увеличивали популярность этого экзотического философа.

Гуй Гу-цзы получил признание и за пределами традиции ученых- книжников. Даосы объявили его одним из святых древности, обретших бессмертие, а в народных легендах Гуй Гу-цзы фигурирует в качестве могущественного волшебника, который умеет вызывать ветер и дождь, превращать разбросанные по земле бобы в воинов и т.п.

     Но, отвлекаясь от всех тайн и чудес, а равно и протестов, окружающих имя Гуй Гу-цзы и вполне объяснимых там, где речь идет о магии и секретах власти, нужно признать, что сочинение этого китайского Макиавелли представляет собой классический памятник китайской стратагемо-логии, с редкой откровенностью обнажающий тайники китайской политической мудрости и китайской души вообще.

В подавляющем большинстве случаев рекомендации Гуй Гу-цзы, столь ясные и доходчивые в своей очевидной практичности, не требуют комментариев. Но уместно сказать несколько слов о тех общих посылках мировоззрения Гуй Гу-цзы, которые определяют его подход к проблемам власти, управления, выбора и осуществления стратегии.

Даже поверхностное знакомство с трактатом убеждает в том, что мы имеем дело с весьма сложной концепцией политики, которая, строго говоря, не имеет аналогов в западной политологической мысли. Какими наивными кажутся в свете хитроумных рекомендаций Гуй Гу-цзы привычные суждения европейцев о “деспотизме китайской власти”! Да и привычные европейские классификации власти с их понятиями “монархии”, “демократии”, “анархии” и пр. не помогают здесь понять лучше природу политики в Китае.

Главная трудность для оценки взглядов мудреца из Чертовой Долины заключается, пожалуй, в его нежелании вообще давать определения политическому режиму  или  отдельным разновидностям стратегии. Правитель у Гуй Гу-цзы управляет не столько законами, даже не администрированием, а, скорее, духовным видением, чуткой предусмотрительностью; с усердием паука он плетет сеть своих стратагем, терпеливо дожидаясь, пока намеченная жертва не угодит сама в расставленные для нее ловушки. Власть, бесспорно, остается у него неотъемлимой принадлежностью одного человека, но она предстает как бы скрытым фокусом той или иной политической ситуации и не гарантируется никакими правами, ни даже военной силой. Власть нельзя определить и, значит, ввести в некие границы или рамки, вывести вовне, пред-ставить себе. Власть в ее первичном смысле силы самой ситуации, энергетической насыщенности пространства  есть чистая полнота присутствия, исключающая всякое насилие просто потому, что она уже все в себя вмещает.

И вот первая особенность китайской политологии: власть всегда и везде есть тайна, и тот, кто умеет оперировать тайной, будет господином мира. Тезис совершенно здравомысленный и, главное, практичный: мы можем пользоваться телевизором, не зная, как он устроен,  и если нам скажут, что в коробке, которую нам дали, лежит жук, мы будем  вести себя так, словно жук и в самом деле там находится. В сущности, именно так воздействует на нас символический язык культуры: мы принимаем его на веру и строим отношения с другими людьми, исходя из того, что все идеалы, ценности и просто памятные события, возвещаемые им, так же реальны, как стол, за которым мы сейчас сидим.

Но что же вытекает из этого странного – не догматического и все же неоспоримого – утверждения о том, что власть есть тайна? Отсутствие политической теории с неизбежностью ставит во главу угла китайской “полито-нелогии” сами факты жизни, единичные события или, по-китайски, “превращения” вещей. Для китайского мудреца событие само по себе самодостаточно и самоценно, оно желанно и благотворно настолько, что самое понятие управления в Китае обозначалось словом “превращение” (хуа). Необозримая паутина событий – все более мельчающих, утончающихся перед внимательным взором – как раз и указывает (отнюдь не обозначает и не выражает) на  вечно-отсутствующую полноту жизни, которая и есть Власть. И надо понять, что неопределенность этого почти хаотически-пестрого мира является подлинным условием абсолютного характера власти, сосредоточенной в личности – не лучше ли сказать за спиной? — правителя. 

Что же в таком случае является главным фактором власти для китайского мастера управления? Не что иное, как время, обуславливающее форму проявления власти в данном сцеплении событий. И сама жизнь становится  здесь именно “ареной”,  “театром политики”, но только театром не действительных явлений, а вечно ускользающей игры теней, где не видно истинного героя. Отсюда и возможность внезапной смены стратегии, и известная фрагментарность речи китайского стратега, тяготеющей к обособленным, не требующим обоснования афоризмам и сентенциям. В мире отражений не может быть подлинной преемственности; последняя пребывает в сокровенных, истинно символическихглубинах опыта.

  Впрочем, игра теней на китайском “театре политических действий”  не предназначена быть зрелищем. Ее явленные образы призваны лишь удостоверять внутреннюю отстраненность просветленного духа, подобного чистому зеркалу, которое все в себя вмещает – и ничего не удерживает. Смысл внешней политики в том, чтобы мудрец взращивал в себе  безмятежно-покойное сердце. Право на власть имеет лишь тот, кто постиг тщету всего сущего, гласит золотое правило китайских стратегов. Семь мини-трактатов, составляющих 13-ю главу книги проливают свет на действительное происхождение власти в этом мире. В них указано, что тот, кто вознамерился обрести власть над другими, должен прежде достичь состояния “полноты духа” в самом себе. Только тогда сможет он подавлять силу других и обладать неотразимым воздействием на окружающих. Но даже и в этом случае он должен быть по-прежнему в высшей степени скрытным и бдительным.

Власть в китайском понимании есть, таким образом,  делодейственного неучастия или, говоря языком даосов, “недеяния”. Собственно, потому она и тайна, что обладает наибольшей действенностью там, где как-будто бездействует. Она, так сказать, двухполюсна, и поэтому правитель в китайской традиции немыслим без мудрого советника, ведающего “делами правления”. Отсюда и исключительно большое значение, придаваемое Гуй Гу-цзы искусству “убеждать” государя, причем последнему принадлежит область молчания, которое, как известно, всегда золото. Впрочем, и для советника молчание остается наиболее действенным средством убеждения.

  Риторика по-китайски, в отличие от античных образцов риторического искусства, имеет своим мотивом и целью разделение видимого и скрытого, внешнего и внутреннего, а в конкретней политике – различение своих и чужих. Гуй Гу-цзы предлагает обширный набор приемов, помогающих раскрыть истинные чувства и намерения противника или коллег, но главное, универсальное его правило – терпение и сдержанность. Вообще пониманию у Гуй Гу-цзы предшествует знание: книжная эрудиция в широком смысле, но также и знание, получаемое путем внимательного наблюдения за окружающими, заглядывания в корни желаний и помыслов людей, не совсем понятные, может быть, для них самих.

Выяснив помыслы и характер других людей, политик  выбирает для себя одну из двух основополагающих стратегий: стратегию “открытости” для своих и родственных душ и стратегию “закрытости” для чужих и врагов. Он ищет правильную меру в сочетаниях  жесткости и мягкости, вражды и союза. Самое же чередование, а в конечном счете и сосуществование  в поведении человека “открытости” и “закрытости”, “жесткости” и “мягкости”, “пустоты” и “наполненности”, “противоборства” и “согласия” имеет корни в китайских учениях об устройстве мироздания и взаимодействии космических сил Инь и Ян.

В итоге политика оказывается делом рефлексии и оценки, именно – мудростью. Власть для китайского стратега не просто кем-то дается  или берется, она познается. Самое понятие власти (цюань) в Китае предполагало непрерывный процесс взвешивания, измерения, расчета, т.е. как раз того, что, по мнению многих философов от Аристотеля до Канта, и составляет сущность размышления. Становится ясным также, что идея власти у Гуй Гу-цзы при всем его прагматизме, порой кажущимся циничным,  отнюдь не чужда моральной проблематики. Не случайно тот же вопрос выбора между словом и молчанием, действием и покоем, “выходом в свет” и “сокрытием себя” всю жизнь беспокоил и отца китайского морализма Конфуция, который, совсем как Гуй Гу-цзы (да и любой другой китаец) считал мудростью просто умение “сказать вовремя то, что нужно”. Конфуцию принадлежит замечательное суждение, осеняющее собой всю великую традицию китайской учености:

“Не поговорить с человеком, который заслуживает разговора, – значит потерять человека. А поговорить с человеком, который разговора не заслуживает, – значит  потерять слова. Мудрый не теряет ни слов, ни людей”.

Как не потерять ни слов, ни людей? (Надо ли добавлять, что потерять можно только свои слова и своих людей?) Ответа нет. Вернее, он “разлит в воздухе”, взывает к нам непосредственным присутствием правды жизни – безупречной выверенностью ритуального жеста, которая выпестована многими годами учения и размышления и наполнена волей, идущего из глубины сознающего сердца. Гуй Гу-цзы вовсе не так мелочен и не так далек от морали, как того хотелось бы некоторым его критикам из рядов узколобых конфуцианцев. Просто мораль для него есть конечное осуществление его идеала политики. Этот идеал нельзя декретировать или даже изложить в виде набора объективных истин. Достижение его требует длительных усилий по  “восполнению духа”, “пестованию воли”, “реализации помыслов” и прочих видов духовной аскезы.  Присутствие в конце трактата глав, посвященных духовному совершенствованию, — это не причуда экзотического философа, кто бы он ни был, а органическая часть китайской политической стратегии. Стратегииинтимности прежде всего. Ибо даже и отвергнутый, поставленный во внешнее пространство, причисленный к “чужим” человек является все-таки “своим” в том смысле, что и он есть предмет оценки и, следовательно, участливого внимания.  И недаром, как уже говорилось, самое понятие стратегии – притом именно военной стратегии – так часто обозначалось в Китае словосочетанием “искусство сердца”.

Сокрытость правящего отнюдь не тождественна простому отсутствию. Она означает пребывание у истоков вещей – там, где зреют втайне от посторонних взглядов, в самой утробе бытия, “семена” всего сущего, предваряющие формы всех явленных предметов. Мудрому ведома символическая матрица поведения всего живого, и это знание позволяет ему быть интимным всем и без усилия направлять движение мира до мельчайших его деталей. Но эта животворная завязь всех вещей”, эти ежемгновенные превращения исчезают даже прежде, чем обретут зримую форму; они именно пред-восхищают все сущее. Для того, чтобы стать царем мира по-китайски, нужно уметь стать, как выразился даос Чжуан-цзы, “таким, каким еще не бывал”. Таков Небесный Человек китайской традиции – человек, пресуществивший себя в бездну творческих метаморфоз бытия.

Разгадка тайны власти кроется не в определениях понятий и не в каких-нибудь премудрых книгах недоступных для простых умов. Она – в полной просветленности сознания, дарующей покой, безмятежность и безупречную уравновешенность, по-китайски – “срединность”.      

Китайское искусство стратегии есть мудрость и, значит, является достоянием зрелого ума. Она вызревает во времени, как зреет плод, и открывает свои тайны тому, кто умеет не просто ждать, но ждать деятельно. Иначе говоря – сделать своей аскезой праздность и – упразднить все дела.

Могущий вместить да вместит.

Перевод трактата выполнен по следующим изданиям:

Гуй Гу-цзы сы чжун (Четыре списка “Гуй Гу-цзы”). – Чжунго цзысэе минчжу цзичэн (Собрание знаменитых произведений китайских ученых). Тайбэй, б.г.

Байхуа Гуй Гу-цзы (“Гуй Гу-цзы” на разговорном языке). Пекин, 1996.    

ГУЙ ГУ-ЦЗЫ

Глава первая. Открытость и закрытость

Комментарий Тао Хунцзина: “Искусство разговора таково: порой открываешься, чтобы показать свое согласие с собеседником, порой же закрываешься, чтобы дать знать о своем несогласии с собеседником”.

Обозревая с вниманием древность, мы видим, что великие мудрецы аели за собой людей и устраивали все дела, созерцая перемены Инь и Ян (2) и постигая принципы жизни и смерти. Они предвидели рождение и гибель всех вещей, проникали в исток человеческого разумения, читали небесные знамения и потому умели повелевать всеми существами.

У мудрецов Поднебесной во все времена был единый путь, и они во всех явлениях видели их начало, будь то Инь или Ян, мягкое или жесткое, раскрытие или закрытие, натянутое или распущенное..Так мудрецы, повелевая всем сущим, определяли главное и последующее, меряли силу каждого, устанавливали способности каждого и взвешивали достоинства и недостатки каждого. Так выявлялось различие между достойными и ничтожными, мудрымии невежественными, храбрыми и трусливыми.

Имея сей порядок, можно открываться и закрываться, наступать и отступать, пренебрегать чем-то и чем-то дорожить. В отношениях с другими надлежит следовать недеянию, определить то, чем человек обладает и чего у него нет и, присматриваясь к его желаниям, постигать его намерения. Слушая его речи, доискивайся до их сокрытого смысла, а, поняв его, поступай, как подобает для собственной выгоды.

Порой следует открываться, порой следует закрываться. Открывать их надо тому, кто вам сочувствует, скрывать же их следует от того, кто вам враждебен. Нужно ясно различать для себя, что можно и чего нельзя делать, с кем действовать сообща, а от кого отдалиться. Обособление и единение имеют свои правила – тут надо исходить из намерений других.

Избрав для себя открытость в действиях, нужно быть осмотрительным. Избрав сокрытость в действиях, нужно уметь хранить тайны. И в том, и в другом случае самое главное – внимать “неуловимо-утонченному”. (3) Тогда можно действовать сообразно Дао.

Действующие открыто могут выявлять чувства других. Действующие скрытно могут раскрыть намерения других. Тогда возможно оценить силу противника и верно рассчитать свои действия. Вот о чем должен размышлять мудрый муж.

  Если же определить силы и возможности противника не удается, мудрый должен и впредь углубленно размышлять об этом. А потому, действуя открыто, иногда следует предпринимать действия первому, а иногда – позволить действовать первым противнику. Действуя скрытно, порой следует самому отдалиться от противника, а порой следует позволить противнику отдалиться от вас. Открытость и закрытость – это путь Неба и Земли, исток превращений Инь и Ян, движение четырех времен года,  благодаря чему все сущее претерпевает метаморфозы. Отсюда происходят все превращения в мире, всякое противостояние и возвращение к началу.

Открытость и закрытость – это великое превращение Дао. Кто вникнет в это действие,  постигнет секрет действенности слов, тайну успеха и поражения. Ибо уста суть врата сердца, а сердце – господин духа. И мысли, и желания, и намерения, и расчеты выходят из уст. Посему надлежит ясно различать между открытостью и закрытостью и хорошо знать, что открывать, а что держать при себе. Раскрытие – это речь и сила Ян. Закрытие – это тайный умысел и сила Инь. Когда силы Инь и Ян находятся в согласии, все свершается надлежащим образом.

Вечная жизнь, безмятежная радость, богатство и знатность, почет и слава, громкое имя, любовь, выгода, удовольствие относятся к Ян и соответствуют “началу”. Смерть естественная и насильственная, печаль и страдания, нищета и унижение, утраты и разорение, разочарование и увечье, наказание и казни относятся к Инь, соответствуют “концу”. Все, что имеет отношение к Ян, означает “начинание”. Все, что имеет отношение к Инь, означает “окончание”.

Путь раскрытия и сокрытия необходимо поверяется началами Инь и Ян. С тем, кто держится открыто, нужно говорить о возвышенном, а с тем, кто держится скрытно, нужно говорить о низменном. В разговоре о низком предмете нужно вникать в подробности. В разговоре о возвышенном предмете, нужно указывать на великое. Тогда в сердце собеседника не останется ничего не выявленного, в делах не будет ничего невозможного, и можно будет добиться своей цели и в одной семье, и в одном царстве, и в целом мире.Можно будет вникнуть в предельно малое и объять умом предельно великое.

Рост и увядание, уход и появление управляются силами Инь и Ян. Отправляясь от Ян, занимаешься делами; отправляясь от Инь, останавливаешься и замираешь. Ян – это деяние и выход вовне. Инь – это следование и уход вовнутрь. Ян, достигнув своего предела, превращается в Инь; Инь, достигнув предела, переходит в Ян. Так Инь и Ян совместно порождают полноту жизни (дэ). Инь и Ян встречаются друг с другом благодаря чередованию открытости и закрытости. Таков путь Неба и Земли и закон мудрой речи. Сие стоит прежде всего прочего в мире и потому зовется “вратами круга и квадрата”. (4)

Примечания

1.     В китайской традиции и, в частности, воинском искусстве понятия “открытости” и “закрытости” выходят далеко за рамки собственно “открытой” или “скрытной” манеры разговоры или действий. В школах кулачного искусства, например, комплексы нормативных движений трактуются как чередование “раскрытия” (кай) и “закрытия” (хэ), благодаря которому и генерируется “внутренняя сила” (цзин). Ритм раскрытия и закрытия коренится в динамике “кожного” или “утробного” способов дыхания с его чередованием вдохов (раскрытий) и выдохов  (закрытий). Разумеется, этот ритм имеет и космологический аспект: само Небо, по китайским представлениям, периодически “раскрывается” и “закрывается”.

2.     Инь и Ян – две полярные силы (но не два противоположных принципа) мироздания, символизирующие соответственно мрак, холод, пассивность, женское начало и свет, тепло, активность, мужское начало.

3.     “Неуловимо-утонченное” – классическое определение свойств Дао,        содержащееся в каноне “Книга Преданий”.

4.    В китайской традиции круг (сфера) соответствует Небу и правителю, а квадрат – Земле и подданному. В воинском искусстве Китае различаются “техника сферы”, соответствующая спиралевидному движению “внутренней энергии” тела, и “техника квадрата” – внешний, механический аспект телесного движения. 

 

Глава вторая.  Отпор и содействие

Комментарий Тао Хунцзина: “Искусство слушать предполагает, что порой, будучи несогласным с собеседником, нужно ему возразить, а порой, когда собеседник сам затрудняется выразить свои мысли, нужно посодействовать его усилиям”.

В древности великие водители народа жили одной жизнью с Бесформенным (2) и потому всматривались в ушедшее и открывали себя грядущему. Они смотрели назад, чтобы знать древность, и обращались к текущим делам, чтобы знать настоящее. Всматриваясь назад, можно понять других; обращаясь к текущим делам, можно познать себя.

Ежели в деяниях и в положении нет согласия с тем, что происходит вокруг, обращайся к прошлому и в нем ищи ответ. Умение помыслить о случившемся и помыслить должное приносит понимание, свойственное мудрым. Речь другого человека – это деяние. Мое молчание – это покой. Следуй чужим речам и вслушивайся в чужие слова: коли речи кажутся неразумными, доискивайся до причины, и она непременно откроется.

 В речи есть образы, в поступках есть подражания, и в этих образах и подражаниях раскрывается порядок жизни человека. В образах есть образы его поступков, в подражаниях есть подражания его речам. Поэтому можно, руководствуясь Бесформенным, постичь смысл сказанного, а, ловя суждения человека о событиях, уяснить себе его сущность.

Это подобно тому, как расставляют силки на зверя: чем шире поставишь, тем обильнее будет добыча. Так и в делах людей: стоит лишь правильно устроить ход событий, и зверь сам попадет в расставленные охотником сети. Если же добыча ускользает из силков и речи противника не удается соотнести с текущими делами, тогда нужно изменить поведение и разными примерами привести в движение его ум, разными сопоставлениями тронуть его сердце и, наблюдая за его настроением, неотступно его преследовать: здесь обратиться к прошлому, там – указать на настоящее и так, воздействуя образами и сопоставлениями, можно держать соперника в узде.

На каждое слово соперника находи решительный ответ, нападай и преследуй его – тогда в сердце будешь иметь прочную основу. Вот так мудрым мужам всегда удавалось перехитрить неразумных  и без колебаний делать всякое дело.

Те среди древних, кто умели изнутри постигать чужие речи, могли повелевать духами и проникать в их естество. Каждое их действие было безупречно правильным и поэтому давало власть над другими.Когда же такой власти нет, то невозможно ясно ощущать состояние другого. Тогда в сердце не будет опоры. А когда в себе самом нет опоры, не будет повиновения и среди окружающих. В таком случае полезно будет высказать какие-нибудь новые суждения, пусть даже и обратные прежним, и послушать, что скажет противник.

Желая слушать другого, сам храни молчание; желая показать себя, прежде сокройся; желая быть наверху, прежде побудь внизу; желая получать, прежде умей отдавать; желая узнать затаенные чувства другого, сначала примерами и сопоставлениями возбуди его сердце, а потом вникай в его суждения.

Согласные речи друг другу откликаются; то, что соответствует ходу событий, приносит одинаковый результат.Во всяком деле и в любое время – служа ли государю или повелевая слуой – должно вслушиваться в истинное и ложное, знать подобное и различное, различать искренность и притворство. Всякое деяние и всякое слово из этого проистекают, радость и гнев отсюда выходят наружу: здесь закон, управляющий поступками человека. Обращай взор к истоку, чтобы придти к подлинному и узреть основу всех событий.

Посему тот, владеет этим искусством, сам пребывает в покое, чтобы иметь возможность слушать речи других, наблюдать их дела, судить о всех вещах, различать деяние и покой. Даже не зная сущности вещи, можно по малейшему признаку уразуметь его природу и понять явления, ей родственные. Поистине, чтобы узнать возможности и намерения противника, нужно проникнуть глубоко в его стан. Сие подобно тому, как сходятся две половины печати, как дракон ныряет в облака, как стрела слетает с натянутого лука.

Желающий знать начинает с себя и, лишь познав себя, может знать других. Знающий друг – что рыба камбала, у которой оба глаза на одном боку. (3) Познавший другого подобен эху, вторящему голосу. Постигший чувства другого подобен тени, неотступно следующей за телом. Вникать в слова другого – все равно что магнитом притягивать иглу или языком  облизывать кость. Это означает также, что, приоткрывшись противнику лишь на малую толику, надо за короткое время  досконально оценить его состочние. Так Инь превращается в Ян, а потом Ян переходит обратно в Инь подобно тому, как круг становится квадратом, а квадрат – кругом. Пока обстановка еще не прояснилась, отвлекай внимание противника разговором о свойствах круга.(4)  Когда же все становится ясным, действуй сообразно свойствам квадрата. Этим правилом можной пользоваться при любых обстоятельствах независимо от того, движешься ли ты вперед или назад, вправо или влево.

О том, кто не умеет определить для себя план действий, неспособен уверенно вести за собой людей и неискусен в своих поступках, можно сказать, что он “забыл об истине и сбился с Пути”. Сначала необходимо со всем тщанием определить порядок своих действий, а потом вести за собой людей. Тот, кто умеет надежно скрывать свои планы и не позволяет знать о них даже ближайшему окружению, тот, можно сказать, достиг “небесной духовности”.  

Примечания

1.     В некоторых списках “Гуй Гу-цзы” в названии этой главы стоит знак “люй”, который употребляется в тексте главы и означает здесь “открывать себя будущему”, “обращаться к текущим событиям”. Первый знак в названии – “фань” – имеет также значение “рефлексировать”, “размышлять”. Таким образом, темой данной главы является также взаимодействие рефлексии о прошлом и открытости еще не свершившемуся.

2.     Тао Хунцзин отождествляет Бесформенное с Дао.

3.     Имеется в виду, что мудрый и его визави (т.е. правитель и подданный)  полностью понимают друг друга и имеют общий взгляд на вещи.

4.   Круг в китайской традиции имволизирует также внутреннее, сокровенное,     “окольное” действие, а квадрат – внешнее, явленное, прямое действие.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ОПОРА ВНУТРИ

Комментарий Тао Хунцзина:  “Опора есть нечто надежное, и говорится здесь об отношениях междуправителем и подданным. Высший и низший должны взаимно понимать их внутреннее состояние, тогда они будут связаны неразлучно”.

В отношениях между государем и подднным, высшим и низшим внешняя отдаленность не мешает близости, а близость, наоборот, может отдалять.Бывает, что ближайший помощник оказывается не у дел, а отстраненный от дел может оказаться полезным в управлении. Бывает, что тот, кто каждый день вхож к правителю, не может оказать ему услуги, а тот, о ком знают только понаслышке, может стать лучшим советником.

В каждом деле есть некий внутренний оплот, который связывает людей. Одних связывает добродетель, других – общая выгода, третьих – богатство, четвертых – пожалованные уделы. В кругу таких людей действуют напрямую: желая войти – входят, желая выйти – выходят, желая сблизиться – сближаются, желая отдалиться – отдаляются, желая взять на службу – берут, желая уйти – уходят, желая призвать к себе – призывают, желая размышлять – размыщляют. Так ведет себя землеройка: выходя из своей норы, не оставляет отверстия, входят в него, заметает за собой следы, и невозможно уследить за ее передвижениями.

То, что здесь называется “внутренним”, –  это готовность в душе принять чужое мнение. А то, что здесь именуется “опорой”, — это отправная точка для претворения своих замыслов. Когда человек, внешне отдаленный от правителя, близок к нему, так получается оттого, что он может скрыто завладеть его сердцем. А когда человек, приближенный на государю, на самом деле далек от него,  

сие означает, что намерения обоих различны.

Если кого-то назначают на высокий пост, а в службе не используют, то такой человек лишен возможности управлять.А если человека, удаленного от двора, призывают в советники, он может осуществить то, что желает.Если того, кто каждый день входит к правителю, не используют по службе, то так происходит оттого, что его слова расходятся с делами. А если государь, лишь прослышав о ком-то, уже влечется к нему, то так получается оттого, что суждения того человека совпадают с планами самого государя. Поэтому и говорится: “Кто действует, не встретив родственной души, натолкнется на отпор. Кто судит, не уяснив настроений других, будет отвергнут”.

Постигнуть настроение других – вот в чем секрет искусства убеждения. Этим секретом можно пользоваться, действуя и открыто, и скрытно, и предлагая свои услуги, и уклоняясь от предложений.

Вот почему мудрые мужи, занимаясь делами, прежде всего постигали “опору” всей тьмы вещей. А обретали они ее из добродетели и человечности, справедливости и ритуала, музыки и стратегии, поверяли же они свои приобретения и упущения, судили о деяниях и праздности на основании “Книги Песен” и “Книги Преданий”.

Кто хочет быть заодно, воздействует через внутреннее. Кто желает уйти, обращается к внешнему. Внутреннее и внешнее нужно различать посредством Дао – тогда сможешь предвидеть грядущие события, без колебаний разрешать все трудности, безупречно строить планы и так взрастить в себе несокрушимую добродетель (дэ) .

Управляя людьми, нужно заботиться об их благополучии, вот это и называется: “иметь опору и быть заодно в душе”.

Когда правитель неспособен к  управлению, в низах не переведется смута. В таком случае ни одно распоряжение не будет выполняться. Бывает и так, что правитель считает себя совершенным, не принимает ничьих советов и погружен в свои мечтания. В таком случае, даже если приказать мудрому прибыть ко двору, он не явится. А если желать удалить кого-нибудь, то его, наоборот, приблизят. В таком беспорядке и сумятице лучшим решением будет держаться подальше от властей предержащих.

Глава четвертая.  Противодействие оврагам

Комментарий Тао Хунцзина: “Если дом начинает рушиться из-за оползня, образовавшуюся яму следует засыпать и обнести насыпью. А если спасти дом уже нельзя, то следует снести его и построить дом на новом месте. В людских делах нужно поступать так же”.

 У вещей есть свое естество, в делах есть единство и расхождение. Поэтому иногда нельзя разглядеть близкое, зато можно знать далекое. Когда не замечают того, что находится перед глазами, то это происходит из-за неумения вглядываться в жизнь. Кто способен узнавать далекое, тот умеет созерцать прошлое и глядеть в будущее.        То, что называют оврагом, есть большая трещина в земле. А происходит овраг из маленькой канавки. Канавку, пока она еще мала, можно и засыпать, и сравнять с землей, и обнести плетнем. Это и называется “засыпанием оврага”.

Мудрый знает, когда назревает опасность и готовится противостоять ей. Он судить о вещах сообразно обстоятельствам, вынашивает проницательные планы и примечает все вокруг себя – от кончика осенней паутинки до горы Тайшань. Распространяя в мире свою мудрость, он предотвращает малейшие недобрые поползновения. Вот такое “засыпание оврагов” и есть искусство Дао.

Когда Поднебесная в усобицах и смятении, наверху нет просветленного государя, а владетельные князья не обладают добродетелью, тогда низкие люди пускаются в разбой и бунты. Достойные мужи не находят себе применения, мудрые скрываются от толпы,  в мире властвуют алчные обманщики, в отношениях между государем и подданными нет правды, владения предков разорены, и брат идет войной на брата, а сыновья бросают отцов и кругом, куда ни бросишь взгляд, царит смута, это и называется  “появлением оврагов”. Когда мудрый правитель видит, что где-то может образоваться овраг, он немедленно принимает защитные меры. Если эту напасть можно устранить, он ее устраняет. А если ее нельзя побороть, то он как-то приспосабливается к ней: дает отпор то здесь, то там, то подправляет здесь, то укрепляет там.

В правление Пяти Царей (1) вредоносную стихию подавляли. При Трех  Государях (2)  к ней подлаживались. Ибо в те времена усобицам среди владетельных князей уже не было числа, и тот, кто мог одолеть другого, и считался первым..

С тех пор как возникли Небо и Земля в мире не может не быть оврагов, и к этому надлежит отнестись с вниманием. Кто может предвидеть смуту, тот и есть настоящий мудрец. Истинно мудрый – слуга Неба и Земли. Ежели отвести напасти невозможно, он скрывается и выжидает. А когда с бедой можно совладать, он составляет план действий. Он может действовать в согласии с верхами и может надзирать за низами. Он умеет поступать сообразно обстоятельствам и так оберегать духовные силы Неба и Земли. 

Примечания

1.     Пять Царей – пять мифических правителей древности, с которых начинается китайская историографическая традиция.

2.   Три Государя – три идеальных правителя конфуцианской традиции, основоположники трех древнейших династий: Яо, Шунь и Юй.

  1   2


Учебный материал
© bib.convdocs.org
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации